– Ну, синдром Капграса, – поведал Майк, – это сугубо материальная мания. Ей был посвящен целый раздел в «Журнале американской психиатрии» лет пять назад. Как правило, при таком синдроме человек верит, будто самых важных людей в его или ее жизни – членов семьи, коллег, родителей, возлюбленных, кого угодно – заменили – вы только послушайте! – двойники. Это относится не ко всем знакомым, только к избранным. И часто даже к одному-единственному человеку. Никаких сопутствующих идей. Только эта. Люди с острым эмоциональным расстройством и тенденцией к параноидальной шизофрении. – Психиатр почесал нос ногтем большого пальца. – Был у меня такой случай два-три года назад.
– И вы его вылечили?
Психиатр покосился на Бенхэма и усмехнулся, показав все свои зубы.
– В психиатрии, доктор, в отличие, скажем, от клиник, где лечат болезни, передающиеся половым путем, нет такого понятия «вылечить». Можно только «адаптировать».
Бенхэм пригубил красное вино. Позже ему пришло в голову, что он никогда не сказал бы того, что сказал, если бы не вино. Во всяком случае вслух.
– Я не думаю… – Он помолчал, вспоминая фильм, который видел подростком. (Что-то про
Майк – или Маршалл – или как там его – очень странно посмотрел на Бенхэма и повернулся к другому своему соседу.
Бенхэм же и дальше попытался вести себя нормально (что бы то ни значило) и потерпел полный крах. Более того, он жутко напился, принялся что-то бормотать о гребаных колонистах, а после вечеринки вдрызг разругался с женой, и каждое из этих проявлений ничуть не свидетельствовало о норме.
Кончилось тем, что жена заперла перед ним двери спальни.
Он лежал внизу на диване, накрывшись мятым покрывалом, и мастурбировал прямо в трусах, пока горячее семя не выплеснулось ему на живот.
Под утро доктор проснулся от ощущения холода в чреслах.
Вытершись рубахой, в которой был на вечеринке, он тут же снова уснул.
Саймон не мог мастурбировать.
Хотел, но у него рука не поднималась. Она лежала рядом с ним, здоровая, прекрасная рука; но он словно забыл, что нужно сделать, чтобы она пошевелилась. Глупо, не так ли?
Разве нет?
Его прошиб пот. Пот стекал с его лба и лица на белые хлопковые простыни, в то время как тело оставалось сухим.
Что-то захватывало его изнутри, клетка за клеткой. Нежно тронуло лицо, словно в поцелуе; лизало горло, обвевало дыханием щеку. Касалось.
Ему нужно было встать с постели. И он не мог встать с постели.
Он хотел закричать, но рот не открылся. А голосовые связки отказывались вибрировать.
Он все еще мог видеть потолок, освещаемый огнями проезжавших машин. Потом потолок поплыл: глаза все еще принадлежали ему, и из них медленно текли слезы, скатываясь на подушку.
