Сергей посмотрел на Остудина и взял стаканчик. Остудин налил в него коньяка. Закуски не было. Таня достала из сумочки плитку шоколада, разломила ее пополам и протянула половинку Сергею. Он залпом выпил коньяк, возвратил стаканчик Остудину и взял шоколадку.
— Вот теперь я вижу, что вам действительно легче, — заметила Таня.
Сергей попытался улыбнуться, но улыбка вышла неестественной. Его сухие, покрытые белой растрескавшейся пленкой губы страдальчески растянулись, обнажив краешек ровных зубов. Боль не успокоилась, но из острого состояния перешла в терпимое.
— Это у вас из Афганистана? — спросила Таня, показав глазами на перевязанную руку.
Он молча кивнул.
— Давно?
— Пять дней назад.
— Почему же вы не в госпитале? — Тане хотелось вытянуть из старшего лейтенанта как можно больше.
— У нас свои законы. Я должен выполнить последнюю просьбу старшего сержанта.
— Какую просьбу? — спросила Таня. Она поняла, что Сергей говорит о Саше.
— Похоронить его дома. Кроме того, я должен передать родителям его личные вещи.
— Вы всегда так поступаете?
— Когда позволяют обстоятельства, — Сергей навалился спиной на стенку фюзеляжа и наполовину расстегнул молнию на куртке.
Таня поняла, что настал момент, когда она может задать главный вопрос, хотя и не ждала на него утвердительного ответа. Он мучил ее с тех пор, как Остудин сказал, что в гробу, который они везут, лежит Саша Кузьмин. Таня подвинулась на край сиденья и, нагнувшись через проход, чтобы разговору не так мешал шум мотора, спросила:
— Скажите, Сергей, что вы там защищаете?
Он выпрямился, осторожно положил раненую руку на колено и посмотрел Тане в глаза. Она ждала ответа, но Сергей молчал. Потом опустил голову и сказал:
— Теперь не знаю.
— А раньше? — спросила Таня. — Раньше знали, за что воюете?
— Раньше мы думали, что афганцам не дают построить светлое будущее.
— А что, в Афганистане тоже хотят построить коммунизм?
— Какой там коммунизм! — Сергей снова откинулся на стенку фюзеляжа. — Там до сих пор родоплеменной строй.
— Тогда за что же там гибнут наши солдаты? — не отступала Таня.
— За нашу Родину, за то, чтобы этот строй не вернулся к нам, — сказал Сергей и закрыл глаза.
Ему явно не хотелось продолжать разговор, и Таня не стала задавать больше вопросов. Она вспомнила девочку, державшую за локоть Сашу Кузьмина во время проводов на аэродроме. «Вот и дождалась ты своего любимого, — горько подумала Таня. — Господи, разве можно пережить такое? За что ты уготовил нам этот путь, почему не послал по нему другой народ, меньший по численности и значению на земле? Тогда бы и жертвы были меньше. За что ты покарал нас так?»
Таня втянула голову в плечи и закрыла глаза. На душе было горько и одиноко. Остудин заметил это и осторожно дотронулся до ее руки. Таня не отреагировала. Она, не шевелясь, смотрела в одну точку. И тогда до него дошло: она смотрит в себя, в свою душу. Он убрал руку и чуть отодвинулся, чтобы не мешать ей. И тут Таня произнесла:
— Мы словно свечи на ветру. И никто не знает, когда нам суждено погаснуть.
Остудин удивился. Именно об этом думал и он, подходя к самолету.
Таня закинула ногу на ногу, обхватила колено руками и, покачав носком сапога, спросила, словно очнувшись:
— Что ты думаешь о последней истории с Мордасовым?
— О какой истории? — не понял Остудин. — В Таежном никаких историй о первом секретаре райкома не рассказывали.
— Ты не знаешь? — удивилась Таня. — Он же два дня назад попал в вытрезвитель.
— Да ты что? — Остудин даже растерялся. — Никогда не замечал, чтобы Мордасов злоупотреблял спиртным.
— Говорят, у него был крупный разговор с Колесниковым. Он вышел от него и напился. В вытрезвитель попал без документов и денег. Потому и настучали в обком.
— Не везет нам на секретарей райкомов, — сказал Остудин и нахмурился.
Новость, которую он услышал, оказалась ошеломляющей. Если история получит огласку, карьера первого секретаря райкома будет закончена. Но Остудина беспокоило не только это. В России во все времена пользовалась уважением лишь та власть, которая имела высокий моральный авторитет. Мордасов, как потом оказалось, был не самым худшим из секретарей. «Его, видать, здорово допекли, — подумал Остудин. — Но нельзя же из-за этого напиваться и попадать в вытрезвитель».
У Остудина не было ни злости, ни обид на первого секретаря райкома. Через два месяца после злополучного бюро Роман Иванович прилетел в Андреевское на сессию райсовета. Когда она закончилась, Мордасов подошел к нему, взяв за локоть, отвел в сторону и сказал:
— Зайдемте на пару минут ко мне. Нам надо кое о чем поговорить.
Остудин не удивился приглашению. Мало того, ждал этой встречи. История с исключением из партии осталась незаконченной. Партийная комиссия при обкоме не утвердила решение бюро райкома и вернула дело на повторное рассмотрение. Оно должно было состояться через несколько дней. И Остудин подумал, что если у Мордасова сохранились хотя бы остатки совести, он должен будет извиниться. И, откровенно говоря, ждал этого извинения. Однако все вышло совсем не так, как представлял себе Роман Иванович.
