Ели огромные замерли, ели огромные слушают —
Как пролетает меж лапами мелочь, пылинка невзрачная.
Смотрят деревья на каждую из них, как на самую лучшую.
И, маленькие, доверчиво садятся на лапы широкие,
На чёрные крылья еловые застывшие и летящие…
Как будто бы птицы сильные несут их своими дорогами,
Заоблачными дорогами над пропастями парящими.
Прячется в горле пламенем тишина.
Кажется, я без памяти влюблена.
Так в заповедном озере лепестком
Месяц плывёт невидимый никому…
И за границей воздуха, высоко
Я задыхаюсь от нежности и тону.
Невыносимо ласковые слова
Даже в душе не скажутся — тишина…
Буду я, как черёмуха, колдовать —
Просто сиять, беззвучная, как она.
Горечь моя щемящая, мой родник!
Пью из твоих ладоней я тишину.
Ты до души, до боли ко мне приник…
Я задыхаюсь от нежности и тону…
Тишина не умолкает… Вдалеке собака лает,
Громыхает рядом трактор, и гудит весенний ветер…
И поют шальные птицы, тишину не нарушая…
Тишину не нарушая, одуванчик ярко светит.
И взахлёб сияют листья, и поют огнём зелёным!
Словно солнечные трели расцвели на тонких ветках,
То ли — песни, то ли — листья у танцующего клёна,
А наивные деревья ловят ветер частой сеткой…
Всё качается, смеётся… Сумасшествие черёмух
Пыльно-горьким ароматом — вдоль дороги, вдоль дороги…
Я среди цветов беспечных снова нахожу знакомых,
С кем рассталась в прошлом мае у июня на пороге.
Тишину в себя вдыхаю… Тишина, она такая —
В ней черёмуховый ветер, оглушительные песни…
В ней зелёные берёзы ослепительно сверкают —
Гармоничные аккорды сумасшедшего оркестра…
Я могу поделиться своей ленью,
Стремленьем к ничегонеделанью и нехотенью…
Уменьем лежать на тёплой крыше сарая,
Когда земля от снега ещё сырая,
Способностью не суетиться и не волноваться,
Заранее голода, смерти, (чего там ещё?) не пугаться,
Смотреть, как в пыли мать-и-мачеха расцветает,
Как первая бабочка пьяным зигзагом летает,
Зевать, даже лапою пасть не прикрывая,
На солнце жмуриться, в золоте засыпая…
И если завтра или вчера ты мчишься по лужам талым,
Или идёшь, к примеру, до горизонта по шпалам,
То чем, скажи на милость, это тебе мешает?
Как это вдруг на крыше покоя тебя лишает?
Наверно, вы думаете, что я — это просто кошка…
Наверно, вы правы… Но не совсем, а немножко.
Он груб и несдержан, хотя благороден,
И род его древний со славой повенчан,
Не молод уже и слегка сумасброден,
И ставит охоту превыше, чем женщин.
Известны его скаковые конюшни
Не только ближайшим соседям в округе…
Вот за лошадей он бы отдал всю душу,
Но глупости это — мечтать о подруге.
Конечно, без женщин — увы! — невозможно…
Ну, там: постирать, приготовить, заштопать…
Так это служанкам, ей-богу, не сложно!
Они и в постели частенько под боком.
***
Но только однажды на псовой охоте,
Нарушив в азарте границы владений,
Он замер без сил, как стрела на излёте,
Сражен чередой совершенных видений:
Кобылка изящная с белою гривой,
С точёными ножками, с умною мордой
Скакала охотно и даже игриво,
Пленяя охотников поступью гордой.
А всадница — право же слово! — не хуже!
Сверкала глазами под пышною чёлкой,
В седле она ловко держалась к тому же,
Была так хрупка, что казалась девчонкой.
А следом — шестёрка роскошная фризов
Катила, шутя, золотую карету,
Как будто оправу для главного приза…
Ну кто ж устоит перед зрелищем этим?!
Узнав, что видение — дочка соседа,
Он сватов заслал на другое же утро.
К чему рассусоливать в долгих беседах? —
Кто действует быстро — тот действует мудро.
И, коли по нраву лихая кобылка,
К чему выжидать, разводить сантименты?!
Моргнуть не успеешь, как вьюноша пылкий
Вплетёт в её гриву атласные ленты…
***
И вот отгремела роскошная свадьба.
Седеющий рыцарь жену молодую
Завёл, как кобылку, в ворота усадьбы —
Средь меди и бронзы — мечту золотую.
И очень довольный своим пополненьем,
Умчался на утро, как встарь, на охоту…
А юная дама с тоской и волненьем
Смотрела в окно на чужие ворота:
Ни сада знакомого нет, ни цветочка…
А муж… грубиян и напыщенный деспот!
Чувствителен он, как дубовая бочка!
А юная дама, увы — как принцесса.
В старинном поместье, в заботе купаясь,
Нежнейшею розой она расцветала.
Ни взглядом, ни кружевом бед не касаясь,
Лишь пела, спала, да на лютне играла…
О, горькая доля! Она зарыдала
О доме, о саде, о флоксах и розах…
А здесь — даже окна, как щели забрала…
Конюшни, собаки и пахнет навозом.
***
Вернувшись с охоты, хозяин счастливый
Жену застаёт безутешной и бледной.
Он доктора тотчас зовёт торопливо,
Вино предлагает страдалице бедной.
Но всё бесполезно! Жена молодая
Не пьёт и не ест, только крупные слёзы
Блестят, по щекам побледневшим стекая, —
Обильные росы на вянущей розе.
И рыцарь отважный, от страха немея,
Чуть сам не заплакал! Душа его сжалась.
Не глядя, он отдал бы всё, что имеет,
Лишь только б жена его вновь улыбалась.
И так непривычная нежность внезапно
Его захлестнула, что сердце кольнуло!
И он — чуть не умер, чуть даже не запил,
Вся жизнь словно с горки покатой скользнула.
Он выписал розы и выгнал из дому
Собак разношерстную громкую свору,
Усадьбу всю перекроил по-другому:
