– Я ничего не могу поделать с этим, – говорит она. – Я только знаю, что он был бы изумлен. Это вредно – никогда не говорить о нем, милая. Тебе нужно отпустить это.
Я наклоняюсь над унитазом, положив голову на руки.
– Я позвоню Стефани, – говорит мама тихо, убирая волосы с моего лица. – Скажу ей, что ты не выйдешь на работу сегодня вечером.
– Нет! – вскрикиваю я, и меня вновь тошнит. Хватаюсь за унитаз и ненавижу свой желудок. Ненавижу его. – Мне нужны деньги.
– Ты не сможешь обслуживать столики в таком состоянии. Людям нравится, когда их официантка здорова.
Она права. Если я покажусь на работе вся потная, с красным лицом и с приступами рвоты через каждые две минуты, Стефани в любом случае не позволит мне обслуживать столики. Но если я не пойду, то потеряю из-за этого как минимум семьдесят пять долларов чаевых. Это же моя прибыльная ночь!
– Мама, – плачу я, – я не смогу оплатить свои тренировки. Я не смогу скопить деньги на колледж. Сейчас у меня всего около трехсот долларов.
Она тянет меня в свои руки и обнимает.
– Я знаю, малышка. Но ты не можешь пойти на работу в таком состоянии. Хотела бы я, чтобы ты не взваливала столько на себя. Хотела бы я суметь заплатить за все. Ты же знаешь, я бы сделала это, если бы могла.
Я знаю. Я знаю.
***
Мой будильник вопит словно сигнал пожарной тревоги.
Дотягиваюсь и бью по кнопке повтора. Пять утра. Я закончила работать в полночь, а сейчас должна ехать в Нэшвилл ради семимильной пробежки? Или, как Мэтт и Джереми назвали бы это, дня отдыха.
Опять раздается звон будильника. Не может быть, чтобы я проспала еще пять минут! Я стону в подушку.
Последствия забега в прошлую субботу, после которого меня тошнило четыре часа подряд и из-за чего я пропустила работу, были настолько ужасающими, что я не бегала всю неделю. Я пропустила три коротких забега и не ездила на велосипеде во время кросс-тренинга, как должна была.
Станет ли мне плохо, и придется ли опять отпрашиваться с работы, если побегу этим утром семь миль? Я не могу рисковать и опять терять работу на этой неделе… Я не смогу заплатить за тренировки, не говоря уже о бензине, чтобы поехать на нее. И как насчет всяких принадлежностей для колледжа: типа новых простыней, полотенец, учебников, посуды?
Мой желудок так сильно болел на прошлой неделе… Я не хочу опять почувствовать эту боль.
Когда будильник звонит в третий раз, я тянусь и выключаю его, а затем ныряю обратно под простыни.
В следующий раз меня будит телефонный звонок. На часах пять минут восьмого. На экране высвечивается имя Мэтта. Черт. Я должна была позвонить ему.
– Алло, – тихонько говорю я, прогоняя сон из глаз.
– Где ты? – запыхавшись, спрашивает он. – С тобой все в порядке?
– Эмм… Прости, я уснула.
– Тебе плохо?
– Нет…
– У тебя что-то болит?
– Нет.
– Тогда почему ты не здесь? Все остальные тут.
Мне становится стыдно.
– Слушай, прости. Я проснулась и была не в состоянии бегать.
– Ты должна была позвонить мне.
Я зеваю в руку.
– Ты прав. В следующий раз я так и сделаю.
– Не будет никакого следующего раза, если ты не будешь относиться к тренировкам серьёзно, Энни.
– Что?
– Если ты не будешь появляться на моих тренировках, я не буду заниматься с тобой. Все очень просто.
– Почему? Имею в виду, я ведь плачу за это.
Долгая тишина.
– Энни, ты бегаешь в моей команде, под моим именем. Каждый, кого я тренировал, кто занимался до самой гонки, финишировал. Я помог более чем двумстам людям пробежать марафон. Если клиент не воспринимает меня всерьез, я не тренирую его. Я хочу сохранить свой стопроцентный успех в день гонки.
– Понимаю…
– А теперь ты скажешь мне, что не так? Если это касается тренировок, мы можем уладить это. Если тебе нехорошо, мы уладим это. Но ты должна рассказать мне, окей?
Я глубоко вздыхаю и прижимаю подушку к груди.
– Я боялась за свой желудок. Он ужасно болел на прошлой неделе. Меня тошнило после тех жутких скоростных рывков с тобой. Меня вырвало около восьми раз.
Еще одна пауза.
– Значит мы сменим твою диету. Может попробуем заменить кукурузные хлопья и овсянку на тосты и английские маффины. Может перестанем давать тебе Гаторэйд. Сахар мог вызвать у тебя тошноту.
– Нет! Я люблю свой лимонный Гаторэйд. Я провалю скоростные броски.
Он смеется.
– Ни единого шанса. А теперь, что ты делаешь завтра? Тебе семь миль надо наверстать.
***
Почему они не могут просто оставить все как есть?
– Нам действительно необходимо делать это? – спрашиваю я.
– Время пришло, – тихо говорит Коннор, глядя на один из беговых трофеев Кайла. Как Коннор может так буднично говорить об этом?
Я сглатываю, разглядывая комнату. Я вроде как злюсь на родителей Кайла за то, что они хотят сложить его вещи в коробки. Но затем вспоминаю, как складывала плюшевых медведей и китайские колокольчики, которые он мне подарил, и не могу представить себе, каково проходить мимо этой комнаты каждый день, так что я вроде бы понимаю, что они чувствуют. Наверно то же самое, что и я каждый раз, когда проезжаю мимо пожарной станции.
