Генерал ФСБ молча глядел мимо Хасаева. Там, в приотворенной щели двери, мягко шумели процессоры компьютеров, и старый канцелярский стол был буквально уставлен телефонами. В штабе могли предположить все: что Халид воспользуется им же смонтированной системой безопасности. Что он будет управлять через нее минами, якобы закатанными в бетон объездной дороги. Но никто не догадался, что Хасаев будет мыслить не как террорист, а как технолог и воспользуется работами на заводе, чтобы продублировать на старой ТЭЦ телефонные линии и систему управления предприятием.
– У вас нет пути назад, – сказал Халид. – Это вы поставили мне сырье для производства сероводорода. Это вы задерживали людей, которые пытались бежать из города. Когда речь шла о тебе, Савелий, я мог предложить тебе долю. Но сейчас речь идет о дерьме, в котором оказалась вся твоя власть. Чтобы выбраться из него, вы отдадите все. Я мог бы потребовать пол-России. Я требую клочок перепаханной минами земли. Всемеро меньший, чем территория этого края.
Халид усмехнулся, внимательно оглядел генерала и добавил:
– Ты думаешь, я позвал тебя, чтобы содрать с тебя шкуру? Я отпускаю тебя. Мне гораздо интересней посмотреть, как с тебя будет сдирать шкуру Кремль. Как вы все там будете сдирать друг с друга шкуру и сваливать друг на друга вину. И кстати, это не в ваших интересах – официально заявлять о химической опасности для города, ведь вы всегда это отрицали. Но если вы это сделаете – я немедленно выпущу газ.
Рыдника увели, и Халид с Баровым остались в комнате одни. На щеках чеченца горели два ярко-алых пятна, глаза сверкали – он впервые, на памяти Барова, улыбался, и с непривычки улыбка его походила на улыбку волка. А волк не улыбается – он показывает зубы.
«Он все-таки сумасшедший, – подумал Баров, – он умен, он хитер, он завел их всех в ловушку, но он словно забыл, что из этой ловушки только один выход – в могилу. На чьи уступки он надеется? На уступки людей, готовых отправить заложников на тот свет из-за двухсот миллионов долларов? Или на уступки тех, кто назначает таких людей охранять государство?»
Меж тем Халид присел на корточки перед холодильником и достал из него батон хлеба, копченую курочку и тарелку подвядшей зелени. Баров сообразил, что это еще те припасы, которые привезли с собой его люди. Всю гуманитарную помощь, видимо, на всякий случай, скармливали заложникам. Из тех же закромов на свет была извлечена одноразовая пластиковая тарелка. Халид поколебался, взглянул на Барова, поставил еще одну тарелку перед ним.
– Голоден? – спросил Халид.
Баров был слаб так, словно у него из тела вытащили все кости и оставили одно мясо. Но при мысли о еде его чуть не стошнило.
– Нет, – еле слышно сказал Данила.
Халид рвал курицу быстрыми, аккуратными движениями проголодавшегося убийцы. Тяжелый запах копченого мяса поплыл по комнате.
– Каково это – быть живым, Данила? После верной смерти?
– А… ты не знаешь?
– Нет. Я ни разу не верил, что умру. У меня ни разу не было так, чтобы вот шаг – и смерть, и этот шаг делаешь сам. Когда в бою вырываешь чеку, думаешь о чужой смерти, а не о своей.
Данила помолчал. Когда он стоял там, наверху, он бы тоже предпочел угрожать Халиду не своей смертью, а своим оружием. Правда, толку бы из этого не вышло. Если бы всех дураков, которые угрожали оружием Халиду, жечь в одном крематории, печка наверняка бы вышла из строя.
– Почему ты решил меня не убивать? – спросил Данила.
Халид ел быстро и опрятно. Видимо, чеченец был очень голоден.
– Ты сказал сам – деньги.
– Я уже заплатил.
Антрацитовые глаза прищурились по-разбойничьи. Голос чеченца был вкрадчив, как змеящаяся по земле кобра.
– Брось, Данила. Ты способен заплатить еще столько же.
– Нет.
– Ну, половину.
Баров помолчал.
– Я не понял, что тебе все-таки нужно. Свободу Чечне или деньги?
– Деньги я прошу у тебя, а свободу – у твоего президента. Это две разные вещи. Если я играю на скрипке, это же не значит, что я не вправе есть мясо?
– Ты и вправду думаешь, что выпросить Чечню у президента так же легко, как выбить деньги из заложника?
– В Чечне меньше жителей, чем в этом городе. Если они не отпустят миллион чеченцев, я убью миллион русских.
– Допустим, не миллион. Тысяч триста, Халид.
– Допустим, не триста, а от трехсот до шестисот. Как ветер ляжет. Но я согласен и на триста. Это тоже неплохо. Это почти столько же, сколько погибло чеченцев в этой войне.
– Им плевать.
– Им не плевать. Если я убью этот город, они в полном дерьме. Ваша власть палец о палец не ударит, чтобы спасти собственный народ, но она сделает что угодно, чтобы спасти собственную репутацию.
Баров помолчал.
– Ты все равно уничтожишь Кесарев.
– Да.
– Зачем? Ты гроссмейстер, Халид. Ты спланировал все за год вперед. Зачем ты играешь партию, в конце которой ты сам себе поставишь мат?
Халид помолчал, внимательно оглядывая Барова. Перед ним лежал полуживой человек с ввалившимися щеками, серым разбитым лицом и внимательным, хотя и немного сумасшедшим взглядом.
