– Рыдник действительно торговал пленными. Рыдник действительно твой сообщник. Рыдник действительно убивал людей. Президент России не приказывал уничтожить Кесарев, чтобы объявить чрезвычайное положение. Первое – правда. Второе – ложь. Чудовищная ложь.
– Ваше правительство лжет все время. Оно называет истребление моего народа восстановлением конституционного порядка. Я прожил в Кесареве три месяца. Я видел ментов, которые грабят народ, и военных, готовых продать мне хоть ядерную подлодку. Что-то я не понял, если это называется порядок, то что же называется бардак? Ваш Кремль говорит, что войны в Чечне нет, а есть мирный процесс. А еще у нас есть президент Чечни, конституция и партия «Единая Россия», за которых проголосовали двести процентов избирателей, хотя никто не явился на выборы. Чем больше ложь, тем охотнее в нее верят. Кто это сказал? Геббельс? У него в России хорошие ученики.
– Мое правительство лжет с размахом, Халид. Но геббельсовскую ложь может позволить себе только государство. Когда у тебя под контролем все СМИ, ты можешь сказать, что собака – это курица, что у нее пять ног и она умеет играть на рояле. Но когда ты борешься против власти, ты не можешь позволить себе лжи. Ложь убьет тебя самого. Халид, тебе не стоит лгать, если правда убийственна.
Халид встал.
– Значит, собрать пресс-конференцию?
– Да, расскажи правду. Расскажи о моей дочери.
Глаза чеченца сузились.
– В переводе – ты предлагаешь мне созвать пресс-конференцию и рассказать на ней, как Рыдник и Суриков отобрали у тебя Кесаревский НПЗ. Ты стоишь в могиле двумя ногами, Данила, а думаешь о своей собственности. Думай о Дне Воскресения.
Халид глотнул коньяк прямо из горлышка, попытался заткнуть обломанное горлышко пробкой, махнул рукой и протянул Даниле сотовый:
– Давай звони своему Стиву.
Баров молчал.
– Мы уже обсуждали это. Как только кончится действие обезболивающего, ты позвонишь куда угодно. За ампулу с промедолом ты будешь счастлив позвонить хоть на тот свет. Ты не выдержишь и пяти минут.
Данила покачал головой.
– Тебе настолько жалко денег?
– Дело не в деньгах, – сказал Баров. – Мне интересно, сколько я выдержу. Вдруг это будет не пять, а шесть минут?
Губы чеченца изогнулись в усмешке.
– Дело не в боли, Данила. Ты незнаком с национальным чеченским обычаем – насиловать русских пленных? Я прикажу привести сюда Сурикова, и мы выхарим тебя на его глазах. Или это, или двести миллионов.
Данила молчал. Долго-долго. С внезапным удивлением Баров понял, что Халид щадит его. Он мог бы позвать сюда Висхана, чтобы тот заставил Данилу собирать собственные вырезанные кишки собственными поломанными руками. Он мог бы обойтись и своим собственным ножом. Угрожая унижением вместо пытки, Халид открывал спасительную лазейку для самолюбия Барова. Да и не было у Халида привычки предупреждать кого-либо о своих намерениях, и в первую очередь – беззащитных русских овец. Что ж – попав в безвыходное положение, капитулируй. Все остальное будет дороже.
Баров кивнул. Чеченец сам набрал для него номер, когда понял, что Баров слишком слаб, чтобы сделать это самому.
В комнате, куда отнесли Барова, старые ощипанные стулья были снесены в один угол, и свет пожара, льющийся из подслеповатого оконца, был мутен, как вода в канализационной трубе.
Двое боевиков положили Данилу на ворох промасленных ватников.
Халид критически оглядел пленника. Этому человеку, чтобы начать ходить, понадобилась бы новая коленная чашечка, сшитые связки и полгода операций в швейцарских клиниках. Деньги для клиник у него, конечно, были. Времени – не было. Халид, как аккуратный водитель, соблюдающий правила дорожного движения вне зависимости от того, есть на дороге менты или нет, пристегнул руку Данилы к змеящейся вдоль стены трубе.
– Все вы, чехи, – сказал Данила, – прирожденные убийцы. Звери. Все до одного.
– Ну и отпустите нас. Зачем вам жить в одной стране с убийцами и зверями? – усмехнулся Халид.
Дверь захлопнулась, и Баров остался один.
Офицеры управления «С», собравшиеся в одной из комнатушек штаба, пили молча, и с ними вместе пил насупившийся грузный Травкин. Яковенко пить не мог. Пальцы его давили голубые шарики мусульманских четок с такой силой, будто хотели их расплющить.
Десять его товарищей лежали в земле, в подвале, куда их послал нелепый, бездарный приказ, и майор Яковенко уже слишком хорошо знал, чем приказ был вызван. Такие вещи расходятся, знаете ли. Слова Халида Хасаева, сказанные после штурма по громкой связи, слышало слишком много людей. Возможно, эти слова никогда не уйдут в прессу, возможно, не будет ни следствия, ни огласки, – но Яковенко уже знал.
И все офицеры подразделения знали тоже.
И все знали, что их попросят хранить секретную информацию. И прочнее сплотиться вокруг начальства.
Доколе, господи, доколе?
