В глубине души управляющий филиалом был в отчаянии. Кесаревский НПЗ был очень крупным корпоративным клиентом; русские небрежно обращались с деньгами, были щедры на вознаграждения, и уход Сурикова повлек бы за собой по крайней мере десять-пятнадцать миллионов долларов потерянной прибыли. Это означало, что господин Пак не сможет выполнить обязательств, взятых на себя перед акционерами банка. Его коллега два года назад в аналогичных обстоятельствах прыгнул из окна двадцатого этажа. Акционеры «Хайленд-банка» были иностранцы, и из-за них Пак Вон У, конечно, не собирался выбрасываться из окна. Но лицо он все-таки терял, а вместе с лицом – надежду на то, что останется во главе филиала.
Однако, когда господин Пак провел московского олигарха в свой кабинет, никто бы не заподозрил, что вчера этот человек лежал без сна и думал, следует ли ему самому подать в отставку. Кабинет управляющего был безукоризненно чист, на стене за стеклянными рамками висели памятные грамоты в честь сделок, закрытых корейским филиалом «Хайленд-банка» под руководством господина Пак Вон У, и на тяжелом дубовом столе стояли фотографии жены и трех детей, которых господин Пак видел последний раз две недели назад, потому что, по примеру большинства корейских служащих, он работал по пятнадцать-шестнадцать часов в день, а ночевать шел в баню.
Теплый пар позволял расслабиться, забыться и проспать шесть часов, в течение которых девушки при бане успевали выстирать, высушить и выгладить безукоризненный рабочий костюм господина Пак Вон У.
Московский олигарх коротко пожал руку корейцу – рукопожатие у него было поистине железное, несмотря на болезненный вид и хромую ногу, – с трудом уселся в кресло и, прежде чем господин Пак успел предложить ему кофе или коньяк, заявил:
– Ваш банк управляет Кесаревским нефтеперерабатывающим заводом. Я хочу его купить.
Пак Вон У вежливо улыбнулся:
– И какова ваша цена?
– Двадцать миллионов долларов.
– Господин Баров, мне рекомендовали вас, как богатого и делового человека. Вы, надеюсь, осознаете, что двадцать миллионов долларов – это чистая прибыль завода за полтора месяца работы?
– За сколько вы его готовы продать?
– Он не продается.
– На свете продается все, господин директор. Если вы продаете то, что вам не принадлежит, цена гораздо ниже.
– Акции завода принадлежат нашему банку. Точнее, они принадлежат дружественной банку компании «Санг-Си».
– Они не принадлежат вашему банку, потому что российская компания «Росско» может в любой момент их выкупить или приказать продать третьим лицам. Более того – вы только что получили от господина Сурикова указание расстаться с этими акциями. Вы все равно больше на них ничего не заработаете. Почему бы вам не продать их мне?
Пак Вон У помолчал.
– Это нарушение контракта, господин Баров.
– А как насчет нарушения закона, господин Пак?
– Я не нарушал закон.
Баров махнул рукой, и бывший с ним юрист молча подал ему портфель. Баров раскрыл портфель и вынул из него несколько скрепленных степлером платежек. Еще до того, как он протянул бумаги Пак Вон У, управляющий филиалом понял, что это копии документов, проходивших через Леночку Кроу.
– Суд будет другого мнения. Либо вы продаете мне завод, либо эти бумаги идут в полицию.
– Если я продам вам завод, эти бумаги в полицию принесет Суриков.
– Он не предъявит их никогда. Никто не доносит на себя самого.
Управляющий корейским филиалом «Хайленд-банка» помолчал, размышляя о вечном. Вечного было много, и размышлять о нем было долго. Господин Пак вздохнул и сказал:
– Я сожалею, господин Баров. Я понимаю, что вы пойдете до конца, но я не имею права продать вам акции завода. Согласно договору, который я заключил с российской компанией «Росско», компания «Санг-Си» может продать акции только с согласия «Росско».
– Совершенно верно, – сказал Баров, – но вы можете продать мне саму «Санг-Си».
Кореец вежливо улыбнулся.
– Чисто теоретически, господин Баров, я мог бы это сделать. Но я вынужден указать вам, что это ничего не даст. Кому бы ни принадлежала «Санг-Си», право выкупа акций все равно останется за «Росско».
Баров кивнул:
– Вот именно, господин Пак. Даже если я стану владельцем «Санг-Си», господин Суриков туг же потребует от «Санг-Си» продать ему акции Кесаревского НПЗ. Если я откажусь, он обратится в суд, и вы прекрасно понимаете, что любой подобный иск я тут же проиграю. «Санг-Си» – это компания-пустышка. Поэтому я и предлагаю за нее двадцать миллионов долларов.
– Если вы считаете «Санг-Си» пустышкой, зачем вам ее покупать?
– У меня старые счеты с господином Суриковым. Я готов потратить эту сумму, чтобы устроить ему головную боль. Аспирин ему обойдется еще дороже.
– Сто миллионов, – сказал Пак.
– Двадцать пять.
Они сторговались на тридцати миллионах долларов. Корея есть Корея, а деньги есть деньги.
Господин Пак был рад отплатить неблагодарным клиентам их же монетой. В глубине души он сомневался, что такой человек, как Баров, купит управляющий офшор Кесаревского НПЗ только для того, чтобы досадить врагу.
И он был совершенно прав.
