– Тридцать девять ран, – провозгласил доктор Уриарте. – В общей сложности.
Тридцать девять швов. Он наверняка ввел мне обезболивающее, но мое воображение тут же разыгралось, вызвав зуд, боль и покалывание одновременно.
Потом доктор помог мне сесть. Я был раздет. Мои рубашка, штаны, белье, обувь, носки – все лежало в углу кровавой кучей, даже на обуви была кровь. К моей левой руке была подсоединена капельница, по трубке в меня капала какая-то прозрачная жидкость. Комната опять закружилась вокруг, и он держал руки на моих плечах, пока я не сказал по-испански: «Хорошо».
Доктор наложил мне еще одну повязку, довольно тугую.
– Вы помните, как на вас напали?
Я отрицательно покачал головой.
– Нет. Это произошло слишком быстро.
Он взял в углу пластиковый пакет и передал мне.
– Вот ваши деньги… Вы американец? – Видимо, он заметил доллары. Произношение у него было весьма специфическое, но английский – на хорошем разговорном уровне.
– Англичанин, – ответил я.
– Ого! Ваш испанский звучит так, словно вы из Мехико.
Я кивнул.
– Да, я там его выучил.
– А я ходил в школу в Техасе, – сказал он. – Медицинскую, «Бейлор скул».
– Понятно. Я жил в Калифорнии. Доктор, я немного замерз.
– Ой, простите! – Он распахнул шкаф и достал больничную рубаху. – Я педиатр. Моя клиника находится рядом с тем местом, где на вас напали, и потом я рядом живу. Мне приходилось зашивать множество ран у местных драчунов. – Он отсоединил капельницу и помог мне надеть рубаху. – В каком отеле вы остановились?
– Ни в каком. Я только приехал.
– Ах, так они и паспорт сперли. Я-то надеялся, он остался в гостинице.
Я покачал головой.
– Ближайшее британское консульство в Бильбао Я думаю, там вам быстро сделают дубликат.
Я кивнул.
– Вам следует двигаться очень осторожно: я сшил вместе три разных слоя мышцы. Никаких упражнений в течение четырех недель, а после следует пройти курс физиотерапии. – Он сжал губы. – Могло быть гораздо хуже. Мне кажется, они целили в почку. Вы могли умереть буквально через несколько минут.
Я вспомнил, как увернулся от того движения.
– Я бы истек кровью?
– О да. Почечная артерия очень большая. Только мгновенная реакция врача в травмпункте спасла бы вас. Атаковавший, должно быть, отчаянный человек.
Я моргнул.
– Почти ничего не чувствую.
– О, еще почувствуете! Вам понадобится много обезболивающего. Выпишу вам рецепт.
– А швы?
– Десять дней. Внутренние рассосутся – пусть они васне волнуют.
– Ладно.
– Если швы покраснеют, опухнут или загноятся – обращайтесь в больницу.
– Хорошо. Сколько я вам должен?
– У вас нет страховки?
– Нет.
Он назвал сумму, которую выплатила бы страховая компания, и я заплатил, добавив еще половину стоимости вамериканских долларах.
– Полиция вас дожидается, хотят поговорить.
– Конечно, – ответил я.
Я попросил разрешения воспользоваться туалетом и из него уже не вышел.
Поначалу я спал хорошо, но постепенно действие лидокаина ослабело, и боль усилилась настолько, что я проснулся, огласив воплями Нору и разбудив эхо в каменных стенах. Процесс надевания рубашки был невыносимо мучителен. Но еще хуже – надевать шорты.
Я прыгнул в аптеку в Л а Крусесите. Наплевать, заметили ли эти уроды мой прыжок – для получения обезболивающего в Мехико рецепт не требовался. Я объяснил свое затруднение фармацевту, причем начал закатывать футболку, чтобы показать повязку, но не смог даже просто поднять левую руку, так было больно.
Фармацевт встревожился и жестом показал, чтобы я опустил майку.
– Тридцать девять швов? – такое количество его потрясло.
– Верно.
Он продал мне бутылочку тайленола с кодеином. Я прыгнул обратно в Нору, даже не дойдя до двери.
Заснуть мне не удалось, но боль утихла, сменившись неприятным покалыванием. Я осторожно оделся и отправился за новыми ботинками, сначала в Сан-Диего, потом в Ренн. Пришлось попросить продавца зашнуровать их на мне. В шесть вечера я осторожно поднялся в вагон поезда «Сауевест Чиф» на «Юнион-стейшн» в Лос-Анджелесе, проводник показал мне мое дорогое эксклюзивное купе, где, приняв обезболивающее, я заснул и спал урывками на правом боку.
Я планировал делать зарисовки на каждой остановке поезда, но лекарства буквально нокаутировали меня. Мне удалось сделать лишь парочку набросков из окна на станциях в Кингмане, Флагстаффе и Винслоу. В Hью-Мехико к ним добавились Альбукерк, Лэми и Рейтон, но затем я принял двойную дозу обезболивающего и проспал весь Колорадо и большую часть Канзаса, проснувшись лишь для того, чтобы зарисовать Лоуренс и Канзас-сити. Еще оставались одна остановка в Миссури, в Ла Плате, и еще одна – на окраине Айовы, когда мы готовились пересекать Иллинойс. Я сдался. Все мое тело невозможно болело, а таблетки еще и вызвали запор.
