Я прыгнул на станцию в Трентоне на следующее утро и слился с толпой пассажиров поезда из Филадельфии. Ходьба давалась мне с трудом, я был очень слаб. Рана все еще нарывала, но я собрал всю волю в кулак. Меня больше не мутило, когда я поднимался, и мне даже удалось сунуть себе под мышку упакованный рисунок. В первый раз за две недели я чувствовал себя чистым, приняв отличный душ – уже без опасений, что швы намокнут.
На деревьях только-только лопнули почки, а из-под прошлогодней пожухлой травы полезла зеленая трава. Эвэ жила в двухэтажном доме желтого кирпича с крытым крыльцом. По телефону она назвала это «колониальным стилем». Она стояла на ступеньках, когда я завернул за угол, и оставалась там, наблюдая, как я вхожу во двор, прежде чем спуститься мне навстречу. Я был уверен, что она собирается меня обнять, поэтому быстро выдвинул вперед коробку, так что ей пришлось сдержаться и взять ее.
– Заходи скорее!
Ее родители ждали в холле. Мама стояла у окна, а отец сидел с книгой, но у меня сложилось ощущение, что они оба находились в состоянии тревожного ожидания. Я призвал на помощь все свои хорошие манеры, пока меня представляли.
– Очень приятно. Счастлив познакомиться с вами.
У миссис Кельсон были рыжие, но уже начинающие седеть волосы, а у мистера Кельсона прическа в стиле семидесятых: длинные волосы, закрывающие лоб и уши. То ли он еще не поседел, то ли подкрашивал волосы. Его улыбка мне не понравилась – глаза совсем не улыбались. В них словно застыл вопрос: «кто ты такой и что тебе нужно от моей дочери?».
А вот мать улыбалась по-настоящему. Миссис Кельсон очень понравился рисунок. Отец Эвэ выдавил «очень мило», но его лицо оставалось хмурым, и он незаметно переводил взгляд с рисунка на дочь.
– Ты сделал копию? – спросила Эвэ.
– Да, снял одну, отличную.
Я не стал уточнять, что копия была в два раза больше оригинала и висела теперь над моей кроватью. Это бы уже было чересчур.
– Что ты делаешь в Нью-Йорке, Гриффин? – спросил мистер Кельсон.
– Возвращаюсь домой из Европы. Я живу в Южной Калифорнии.
– Правда? Не в Англии? – Он посмотрел на дочь.
– Мы об этом не говорили, пап! Я встретила его в Лондоне, он оказался англичанином. Что я должна была подумать?
– Да, – добавил я. – В основном мы обсуждали рисование.
– Где же именно в Южной Калифорнии?
– Рядом с пустыней, в западной части Сан-Диего-сити. Ближайший населенный пункт называется Боррего Спрингс. – До сих пор это была правда, но далее я соврал. – Я полжизни прожил с отцом в Калифорнии, а потом в Лечлейде, в Оксфордшире, с бабушкой и дедушкой. Я навещал кузена своего друга, когда познакомился с Эвэ во Франции.
– Наверное, при таком образе жизни сложно учиться в школе, – предположила миссис Кельсон.
– Я заочник. Домашнее обучение. Это единственный вариант, который нам подошел. Когда поступлю в университет, будет иначе.
Эвэ поглядела на родителей. Потом сообщила:
– Мы пойдем с Гриффином в «Лаветас», пить кофе.
– У нас и здесь есть кофе… – Складка снова залегла между бровями мистера Кельсона, но миссис Кельсон прервала его, быстро сказав: – Конечно. А ланч вы будете есть в городе или хотите пообедать с нами? Из Принстона приедет Патрик.
Эвэ глянула на меня, затем сказала:
– Мой брат. Мы увидимся с ним после ланча, ладно?
– Хорошо, – ответила миссис Кельсон. – Он приедет на поезде в четыре семнадцать, так что постарайтесь вернуться вовремя.
– Ага, – ответила Эвэ.
Она схватила свое пальто – то огромное черное, в котором ходила в Европе – и, потонув в нем, потащила меня к двери.
– Пешком пойдем? – спросил я.
– Да, это рядом. На Стейт-стрит, возле станции, но на дальней стороне.
Она подхватила меня под левую руку, я напрягся, и она отпустила.
– Что такое? Тебе нехорошо?
Ее лицо вытянулось, словно от удара, и я поспешил заверить, что все в порядке.
– Извини. Я повредил спину, вот тут, слева. Я был бы рад, если бы ты взяла меня под правую руку.
Она просияла.
– Я сразу почувствовала, когда ты напрягся.
– Ага.
До «Лаветас» идти было десять минут, там мы взяли кофе на вынос. Позади кофейни между «Стейт-стейшн» и железнодорожной станцией протянулось кладбище.
– Тебе не холодно? – спросила она.
Сначала небо затянуло тучками, но теперь полностью развиднелось, и только ветер разносил повсюду соленые брызги.
– Надеюсь, будет теплее, если ты поделишься со мной своим пальто.
Она усмехнулась.
– Мне нравится, как работает твоя мысль.
Она указала на скамейку в дальнем углу кладбища:
– Вот сюда. Я здесь обычно рисую.
Эвэ широко распахнула свое пальто на скамье и жестом пригласила сесть. Когда я сел, мы оба в «его завернулись.
– Ого! – сказала она.
Я еле осмеливался вздохнуть.
– Что?
– Мы оба в нем помещаемся. Я думала, ты крупнее. В моей голове ты занимаешь гораздо больше места.
– Прости. Я всегда был маловат для своего…
Она меня поцеловала.
Я закрыл глаза и растворился в этом поцелуе.
Через секунду она отпрянула, и я сказал:
– Ты просто могла бы сказать «заткнись».
– Ты жалуешься, что ли? То есть…
На сей раз я остановил ее.
О боже.
