Человек, которого я подстрелил в мошонку, крутился волчком, доставая пистолет. Я выстрелил ему в лицо еще раз, задев скулу. Он разрядил свое оружие, но проволока пролетела в холл, над моей головой, срывая со стен картины. Я ударил его прикладом ружья, ударил сильно, и еще раз, и еще. Он выронил пистолет, и его глаза закатились.
Я бросился к маме с папой, а потом дальше, к двери. На лестнице послышались шаги. Я было поднял ружье для пейнтбола, но тут что-то ярко вспыхнуло со стороны двери, и снаряд пробил ружье, ударив меня по лбу.
Я упал навзничь, теряя сознание, проваливаясь в бесформенную темноту, но вместо того, чтобы удариться об стену, упал на песок с гравием.
Пустырь. Мама. Папа. Пусто.
Я попробовал поднять голову, но луна расплывалась и мигала перед глазами.
Пусто.
Кто-то пытался впрыснуть мне воду в рот, и я, испугавшись, вдохнул ее. Мгновенно начался раздражающий кашель, вызвавший пронизывающую боль в голове и боку, но я не мог остановиться. Солнце стояло высоко и било в глаза. Я продолжал кашлять, пытаясь крепко зажмуриться. Что-то было не такс моим лбом, шеей и правым бедром.
Чьи-то руки подняли меня, помогая сесть. Я смог сделать первый хриплый вдох без кашля и наконец открыл глаза. Песок. Гравий.
Пустырь. Я дотронулся до лба — там была рваная рана, запекшаяся, над правой бровью. Провел рукой дальше и пощупал шею. Сбоку было что-то вроде волдыря от ожога. Кожа на волдыре натянулась, когда я повернул голову, чтобы посмотреть на того, кто помог мне сесть.
— Тебе удобно сидеть? — спросил грубый голос.
Белые зубы сверкали сквозь бороду с проседью. Я слегка отклонился назад. На нем была соломенная шляпа, ослепительно белая рубашка на пуговицах и потертые шорты цвета хаки. Глаза спрятаны за зеркальными солнечными очками как у летчика. Темная кожа, но на испанца не похож. Загорелый.
— Простите, что? — первое, что мне наконец удалось произнести.
— Охо-хо! — отозвался незнакомец. — Еще воды?
И протянул мне пластиковую бутылку.
Я взял и начал осторожно потягивать воду, стараясь больше не вдыхать ее.
— Что случилось, малыш?
Я моргнул. Что же случилось? Что-то такое дома, женщина, сказавшая, что она из школьного округа…
Думаю, потом я закричал. Кажется, я дернулся вверх, зашатался, и сознание мое померкло.
Не знаю, сколько прошло времени, но я снова лежал на спине. Кто-то что-то держал надо мной, загораживая от солнца. Это был черный зонт, и я видел солнце, пробивавшееся сквозь черную материю, и спицы в ржавых точках. Худая рука, державшая ручку, была морщинистой. Я проследил взглядом и увидел, что она принадлежит женщине с черными как сажа волосами, коричневой морщинистой кожей и темными как ночь глазами.
Она заметила, что я смотрю ка нее, и сказала что-то по-испански, в сторону. Я начал было подниматься, но какая-то другая рука, не женская, удержала меня и заставила лечь обратно.
— Давай-ка не будем, — это был прежний бородач. — Если, конечно, не хочешь снова потерять сознание. Здесь такая лужа засохшей крови! Я не видел ее сначала — ты лежал сверху, но я бы предложил тебе все-таки оставаться в лежачем положении, ладно?
Я заплакал, сотрясаясь всем телом. Я все вспомнил, каждую деталь, они словно вспыхивали передо мной, как искры, начиная с маминого крика: «Беги!» — и заканчивая лужами крови и глазами, неподвижно смотрящими в никуда.
Наверное, я снова потерял сознание.
А когда пришел в себя, направление потока света изменилось — солнце сдвинулось на полнеба ниже, начался ветер. Вместо зонта я лежал теперь под натянутым надо мной синим брезентом, мягко колеблющимся от легкого ветра. Чистый пластиковый пакет, наполовину наполненный водой, крутился вверху и покачивался в такт колыханиям брезента. Из пакета тянулась трубочка, и я рассматривал ее несколько минут, пока до меня не дошло, что она тянется к моей руке.
Раздался хруст шагов по гравию, затем освещение опять немного изменилось, потому что кто-то засунул голову в мое укрытие.
— Проснулся? — это была та самая женщина, что держала зонт. Она вглядывалась в мое лицо, стараясь определить, понимаю ли я ее, потом спросила: — Ты окей?
— Окей? Да, ой, si! Я не говорю по-испански.
— Окей. Хорошо. Окей. — Она указала на пластиковую бутылку, лежавшую рядом со мной, почти полную. Дальше изобразила, что подносит бутылку к губам. — Окей?
— Да. То есть окей.
Я попытался сесть, но она покачала головой.
— Нет. Лежи спокойненько. Отдыхай.
Я откинулся назад. Голова кружилась даже от легкой попытки сесть. На бедре я обнаружил кучу марли и бинтов. На лбу повязка была поменьше, и закреплялась она на затылке, в волосах; бинт стягивал голову, причиняя боль при прикосновении. Оказалось, что я лежу не на земле, а на носилках, похожих на раскладушку из мягкого материала. Поворачивая, но не поднимая голову, я смог разглядеть, что нахожусь уже не в овраге, а на какой-то возвышенности, и на несколько миль вокруг расстилается пустыня и низкие холмы.
Они переместили меня.
Перевезли? Перенесли?
