Я снова попытался думать о прошлой ночи, но ничего не получалось, я завяз, и голова просто перестала работать. Сознания я не терял, но попытка думать, глядя в потолок, не удавалась: оно очень скоро угасало. Мозги словно тоже были стянуты марлей — белой, спутанной, а сквозь нее мысли не пробивались.
Я услышал чей-то крик снаружи:
— Эй, Консуэло! Нужна твоя помощь.
Женщина, сидящая рядом, снова потрепала меня по плечу и вынырнула из-под брезента.
Я услышал, как она ускорила шаг, почти побежала. Через минуту звуки шагов вернулись, эти шаги принадлежали нескольким людям, которые при этом еще кого-то или что-то тащили. Затем бородач и Консуэло привели с собой мужчину, поддерживая его с обеих сторон. Его лицо распухло, было залито кровью, хоть он и пытался двигаться сам, был беспомощен как дитя.
Бородач взглянул на меня внимательно и спросил:
— Эй, кореш, как думаешь, сможешь слезть с носилок? Мы привели тут кое-кого, кому они нужнее.
Я моргнул и осторожно сел. Перевязь на бедре натянулась, и голова слегка поплыла, однако в глазах не потемнело, как прежде. Я слез с носилок, освобождая их вновь прибывшему, затем подвинул их поближе и держал, пока его укладывали.
Они действовали, обмениваясь быстрыми и короткими репликами по-испански, из которых я понял только слово «бандитос». Консуэло вытирала кровь с лица мужчины, а бородач вешал еще одну капельницу на то же приспособление, что поддерживало мою. Он протер место на внутренней части локтя мужчины одноразовой салфеткой из распечатанного пакета и ввел под кожу иглу.
Я сморщился и отвернулся. А когда снова посмотрел, игла была присоединена к трубочке, свисающей из пластикового пакета. Ветер на минуту улегся, затем взметнулся с новой силой, и принес запах, который распространялся от раненого. От него несло ужасно, как от бездомных в Бальбоа-парке — застарелым потом и мочой.
— Ой, мне надо… в туалет. — Мой голос звучал как скрежет, но слова слышались отчетливо.
Бородач в это время надевал пенопластовый воротник на шею мужчины на носилках, но вскинул голову.
— Правда? Это хороший знак.
Он подошел и ущипнул меня за тыльную сторону руки.
Я отдернул ее:
— Ой!
Он покачал головой, посмеиваясь.
— Ущипни сам тыльную сторону руки и отпусти. Посмотрим, что получится.
— Зачем?
— У тебя обезвоживание. Чем дольше кожа остается собранной, тем сильнее ты обезвожен.
— Ох!
Я вытянул руку, ладонью вниз, и сделал, как он сказал. Кожа вернулась в исходное состояние довольно быстро.
— Посиди, — велел он.
Я замер, а бородач отвернул часть бинта, прижимавшего иглу на сгибе руки, затем выдернул ее одним быстрым, четким движением. Я почувствовал дергающую боль и увидел красную точку, налившуюся кровью. Он протянул мне антисептическую салфетку.
— Зажми этим руку, держи выше. Пока писаешь, можешь согнуть руку вот так.
Он приложил палец к внутренней части своего локтя и согнул руку, прижимая палец, показывая, как надо действовать.
— А где тут… туалет?
Он засмеялся.
— Выбери себе камень какой-нибудь.
Я осторожно выполз из-под навеса. Голова закружилась, и я на минуту согнулся, немного постоял так, но уже через мгновение смог выпрямиться.
Между двумя валунами стоял битый полноприводный пикап, такой пыльный, что определить его цвет было затруднительно. В кузове находились здоровенный бинокль и видавший виды бело-оранжевый переносной холодильник. В рваной тени бухарника я заметил два раскладных стула.
Мочевой пузырь напомнил мне, зачем я вышел. Я поковылял к подножию холма и справил нужду.
Подъем на холм занял больше времени, чем спуск. И дело было не только в силе притяжения. Не будь мой мочевой пузырь переполнен, я ни за что бы туда не потащился, к тому же ступать по гравию босыми ступнями было больно. Самым сложным казалось не рухнуть прямо на месте, потому что сил подняться у меня точно не было.
Бородач выбрался из-под навеса и посмотрел на меня.
— Ты в порядке?
«Нет», — подумал я, но кивнул и похромал дальше вверх.
Он подошел к раскладному стулу.
— Я Сэм, — сказал он. — А у тебя-то имя есть?
— Гриф… — запнулся я, но потом продолжил: — Джон Гриффорд. Меня называют Грифф.
Женщина, которая утверждала, что представляет школьный округ, спрашивала меня, Гриффина О’Коннера.
— Что с ним случилось? — Я показал на навес.
— Бандиты. Он мексиканец, пересек границу в поисках работы. Довольно бедный, но все же при деньгах, — как правило, эти бедолаги имеют при себе деньги, все, что его большая семья может наскрести вскладчину и обменять на американские доллары, чтобы он мог доехать до города и начать искать работу, когда пересечет границу. Грабителей, которые охотятся за такими, как он, полно по обе стороны границы. После нападения они ведь жаловаться в полицию не пойдут. В половине случаев сама полиция их и грабит.
Сэм замолчал, пока, превозмогая боль, я опускался в кресло.
— Когда я услышал, как ты говоришь, сразу понял, что ты не мексиканец, но у тебя может быть похожая история. Кто же на тебя напал?
Я посмотрел в сторону и приложил руку ко рту. Повязка так сдавила голову, что, казалось, вот-вот порвется.
И тут он задал самый страшный вопрос:
