— Джастин, я так много работаю, что уже и не помню, когда нормально ела. Давай я тебе оставлю денег и поваренную книгу, а ты попробуй приготовь нам, что сумеешь.
Он растерялся. «Что сумею? Я умею паниковать от одной мысли, что мне придется выйти на улицу. Или готовить. Почему она не задает вопросов, на которые я знаю ответ, например, хочешь еще раз со мной переспать?»
А потом до него дошло, что это шанс сделать что-то полезное, облегчить ей жизнь и таким образом отблагодарить за доброту. Завоевать ее любовь. Да, для этого понадобится одеваться, выходить на улицу, делать выбор, считать сдачу, следовать указаниям. Но он перед ней в долгу. Надо с чего-то начинать.
Он обещал ей попробовать.
На следующий день, в субботу, она оставила на кухонном столе немного денег, кулинарную книгу и ушла в мастерскую.
Он добрался аж до мясной лавки на углу. Это была старая семейная мясная лавка, одна из последних в городе. В витрине вверх ногами висел наполовину освежеванный кролик. Джастин посмотрел ему в глаза, и тот подмигнул. Он в ужасе отшатнулся.
И тут услышал тот самый жуткий шепот, только на этот раз голосок был писклявый, пронзительный, как у кролика. Когда Джастин снова осмелился посмотреть на витрину, он увидел, что это и поет кролик, открывая и закрывая мертвый рот:
Где его пес теперь, когда он так нужен? Он пытался игнорировать это жуткое порождение своего воображения, надеясь, что оно исчезнет, но кролик продолжал петь:
Джастин заставил себя подойти к прилавку, где мясник как ни в чем не бывало болтал с какой-то женщиной и ее дочкой — девочкой с каштановыми волосами и ясными бесстрашными глазами. Все трое оставались на удивление безразличны к пению кролика, но, когда Джастин подошел, обернулись к нему.
Он представлял собой странное зрелище. По его лицу катились слезы, он кричал, чтобы перекрыть голос поющего кролика. Он попросил помочь ему, указал на курицу, протянул деньги, схватил свой сверток и в панике выскочил за дверь.
«Мальчишка», — подумал мясник.
«Наркоман», — подумала женщина.
«Джастин Кейс, — подумала Доротея. — Вот мы и встретились снова».
Вдогонку ему несся зловещий голос кролика:
Он бежал, трясясь от страха. Он не мог смотреть на курицу, ее дряблая желтая кожа слишком напоминала его собственную. У нее был жалкий, голый, мертвый вид. Он не мог до нее дотронуться и заплакал, подумав, как беззащитны куры, как плохо с ними обращаются, как коротка и трагична их жизнь.
Он скучал по брату. По псу. По бывшему себе.
Когда Агнес вернулась домой, Джастин спал на диване в позе зародыша, а с курицы, все еще завернутой в бумагу, на выключатель плиты капала кровь.
«М-да, — подумала она, — не сказать чтобы опыт удался».
Она убралась, натерла курицу солью и маслом, нашпиговала лимоном и поставила в горячую духовку, обложив замшелыми картофелинами и бобами, которые нашлись на дне холодильника.
Час спустя запах разбудил Джастина, и одно восторженное мгновение он думал, что ему удалось самому приготовить ужин. Агнес будет удивлена и благодарна; она снова пригласит его к себе в кровать. Действительность разочаровала, но не удивила его.
Тем вечером они ужинали вместе.
Он не рассказал ей про поющего кролика, а просто сидел и слушал, как она рассказывает про свой день, про фотографии, про предстоящую выставку. С ходом повествования он перестал различать отдельные слова и вместо этого слушал сладкие переливы ее речи. Звук ее голоса успокаивал, и он обернулся им, словно пледом.
«Я буду кормить Агнес, и за это она снова примет меня».
Итак, он решил направлять каждый грамм страха, тревоги, нервной энергии и любви — особенно любви — в готовку.
В понедельник утром он нашел рецепт фрикаделек, разгладил купюры, оставшиеся от субботней курицы, запихнул их в карман и двинулся наружу. От яркого дневного света глазам сделалось больно, но мир приятно холодил кожу. Он осторожно подошел к витрине мясной лавки. Кролика не было. Может, он его выдумал.
Он вошел, попросил пятьсот граммов фарша, протянул деньги, забрал сверток и сдачу и вышел.
Снова проходя мимо витрины, он внутренне ликовал. Набравшись мужества, он рискнул косо глянуть вбок. Кролика нет. Превосходно.
Джастин делал фрикадельки так, будто в них был смысл его жизни, кропотливо формируя каждый шарик в такую идеальную сферу, что его глаза наполнялись слезами при мысли о плоти благородной коровы, о совершенстве трехмерных геометрических форм природы, о неумолимом вселенском обеденном времени.
Он попытался объяснить все это Агнес, и она засмеялась, но осеклась, увидев выражение его лица. Он отвернулся, чтобы она не заметила его слез.
«Боже мой, — подумала она. — Так и не выкарабкался. До сих пор».