Джеймс Миранда Барри полностью

– Но у нас есть показания двух свидетелей.

– Дружков ее мужа. На месте судьи я бы вышвырнул их вон.

Мы в молчании пересекаем целое озеро вязкой грязи.

– Я возьму на себя всю ответственность.

Немного смягчившись, я беру Джобсона под руку. Он отвечает дружеским пожатием. За эти годы он стал настолько выше меня, что взял на себя роль телохранителя. Я продолжаю путь по грязной улице в сопровождении этого огромного медведя, к которому испытываю безграничное доверие и симпатию.

Джобсон хороший врач, восприимчивый и сострадательный. Но он не задается трудными вопросами. Он слишком легко соглашается с общепринятым мнением. Большинство несчастных, которые сами приползают в мою клинику для горожан или которых приводят родственники, считают, что они пали жертвой сглаза, ворожбы или черной магии. Стоны мешаются с проклятьями и признаниями – они пытаются объяснить, откуда взялись их язвы, опухоли, лихорадка и понос. Что такое болезнь? Чья-то месть. Или Божья кара?

Я нахожу, что атеизм очень полезен в моей работе. Я врач, а не священник. Я верю в гигиену, а не в мораль. Моим военным пациентам не разрешается иметь мнение по поводу их хворей. Я – офицер, командующий болезнью. Теперь я должен распорядиться смертью моего дяди. По крайней мере, обеспечить ему безболезненный и достойный уход. Вежливо препроводить в мир иной.

Мы не единственные путешественники на ночной лондонской дороге. К полуночи опять начинает моросить, и мы обгоняем экипажи, почти невидимые в темноте. Мой попутчик настаивает на том, чтобы ехать впереди, так что ветер постоянно доносит до меня его вонь. Но постепенно прохладный ночной воздух растворяет ее настолько, что я могу сосредоточиться на голых колючих ветках боярышника, задевающих ноги и плечи. Мы медленно минуем фермы, копыта коней увязают в грязи возле ворот пастбищ и на дорожных извилинах, но вскоре мы оказываемся на открытой местности, и меловая дорога становится ясно видна во влажной тьме. Взошла луна, она где-то над нами, обернутая густой вуалью. Мы продвигаемся быстрой рысцой. Вожжи скользят у меня в руках, лошадь подо мной фыркает и вздрагивает. Мы оба отряхиваем влагу, стекающую по нашим лопаткам. Я чувствую, как холка животного вздрагивает, идет рябью.

Я стараюсь заглушить беспокойство. «Если я кладу голову на подушку и знаю, что сегодня никого не резал, значит, день прожит зря», – я улыбаюсь в темноте, вспоминая слова своего старого учителя. Может, я сегодня никого не резал, но и голову на подушку не клал тоже. Когда я состарюсь, смогу с гордостью называть себя учеником Астли Купера. Сэр Астли – бесстрашный хирург. Я стараюсь следовать его примеру. И все же я боюсь того, что мне предстоит, тревожусь о том, что оставляю позади, и исхожу нетерпением от долгой дороги. Я помню наизусть слова учителя: «Главное качество, необходимое врачу при хирургической операции, – это самообладание. Голова всегда должна направлять руку, иначе хирург не сможет принять правильное решение в случае непредвиденных осложнений, которые всегда могут возникнуть на практике». Вся моя жизнь – непрерывная борьба с непредвиденными осложнениями. И надо сохранять невозмутимость – или хотя бы делать вид, что сохраняешь.

То, что ожидает меня в конце мокрой скачки сквозь ночь, вряд ли может оставить равнодушным. Мой дядя умирает. С него станется умереть от дурного нрава, а не от какой-то конкретной болезни. Он отталкивает всех своей непримиримой воинственностью. То, что Мэри-Энн вообще переступила его порог и теперь носится с простынями, вымоченными в лаванде, – чудо из чудес. Он годами не говорил ей ни одного вежливого слова. Однако то, что он позвал меня, неудивительно. Мы научились относиться друг к другу со своего рода недоверчивым уважением. Но я видел очень мало людей, которые спокойно встречали смерть, в мире с собой и окружающим.

Я не боюсь смерти. Мы много раз смотрели друг другу в глаза. Но мне все еще тяжело видеть, как ее объятья смыкаются вокруг молодых, а те шарахаются, словно испуганные животные. Даже старики, объятые ужасом, уклоняются от страшных тисков, цепляясь слабеющими сердцами за лишний час боли. Я стою рядом со смертью, меряюсь с нею силами, иногда мне удается разжать ее цепкую хватку. Но даже когда она отступает, я знаю, что это не насовсем – она будет возвращаться снова и снова. Ее можно держать в узде. Но нельзя победить. Однажды она придет за мной. Нет, я никогда не буду бояться смерти. Мы слишком хорошо знакомы.

Но я боюсь встречи с одним человеком в дядином доме.