Самое удивительное в Алисиных стремлениях – полное отсутствие страха, уверенность в собственных способностях и умение себя подать. Я слышал, она превратилась в красивую молодую женщину. Франциско видел ее. Он говорит, она теперь гораздо выше меня, у нее огромные темные глаза и ямочки на щеках, когда она улыбается. У нее всегда был тайный прием: она одновременно обрушивала ямочки и улыбку на ничего не подозревающую публику. В промозглой тьме, как раз перед тем, как небо сменило цвет с черного на темно-синий, я представил себе Алису Джонс на пороге дядиного дома, в чепце и переднике, – и как она улыбается, приветствуя меня.
Мой спутник останавливает коня у прачечной, как раз у въезда в очередную деревню, и дожидается меня.
– Т-т-там свет, в «Т-т-трех б-бочках», сэр. М-может, выпьете чего-нибудь г-г-горячего?
– Да. И лошадям пора отдохнуть.
Мы въезжаем во двор. Кто-то подходит к задней двери с фонарем. В темноте я не заметил балку, и трактирщиков мальчишка наблюдал мое быстрое и не слишком изящное низвержение с лошади в грязь. Впрочем, мундир помог отчасти восстановить утраченный авторитет. Нас провели в относительно чистую гостиную с жарким огнем в камине. Полседьмого утра.
Нам рассказывают, что в долине подморозило, и экипаж из Альфристона перевернулся на склоне. Никто не получил серьезных повреждений, но они решили переждать до утра. Женщина приносит мне горячий пряный бренди. Снимая перчатки, я замечаю, что пальцы мои совершенно посинели. Трактирщица намного крупнее меня и непрерывно приседает в реверансах, чтобы заглянуть мне в лицо. Ее собственное лицо представляет собой удручающее зрелище: оно изрыто оспой, нос в пятнах, многих зубов не хватает, а те, что остались, в ужасных коричневых пятнах.
У окошка над лестницей стоит горшок с охапкой мелких весенних цветов. Хозяйка убрала их подальше от сквозняка, и теперь это единственный предмет в трактире, который не воняет табаком и мочой. Мой спутник тоже пьет бренди на кухне. Он так близко придвинулся к огню, что штаны его начали дымиться. Великан вскакивает на ноги при моем приближении, опрокидывая ближайшие кастрюли.
Я говорю, чтобы он отдохнул. Мы останемся здесь до рассвета. Джеймс Барри сегодня не умрет. Если он в состоянии проклинать Мэри-Энн и яростно отвергать пищу, то, видимо, не попал еще в объятия ангелов. Да и час-другой ничего не решают. Я не суеверен, но редко обманываюсь в своих предчувствиях. Я привык полагаться на интуицию – как любой хороший врач. Интуиция спасает много жизней.
Я подвинул табуретку, вытянулся на скамье и задремал. Было больше восьми, когда меня разбудил прилежный петух и первые лучи водянистого света, скользившие за окном по кирпичной стене. Хозяйки нигде не было видно, свечи догорели, огонь в камине превратился в печальную горку угля. Я встал, ощущая боль в каждой мышце, прошел в кухню по задымленному коридору, где сладко спали все вчерашние персонажи.
Я разбудил их, задев кухонную плиту, потом мы все уселись за стол – на завтрак нам подали бараньи отбивные. Я старался не замечать въевшейся грязи в дюйм глубиной, покрывавшей все кухонные поверхности.
Первое, что мы увидели, приближаясь к Лондону с юга через поля, – дым, как если бы где-то впереди полыхал большой пожар. Воздух так неподвижен, что дым не рассеивается. На живых изгородях – полоса инея. Однако первые же лучи солнца заставляют иней отступить. Примулы уже отцвели и поникли на грязных берегах. Слышится пение пеночек. Да и правда уже конец марта, раз эта птичка поднимает такой шум вокруг нас.
На дороге появился нищий, на шее у него два старых ведра на своего рода самодельном коромысле. Одно ведро прогнило, так что в него уже ничего не нальешь. Он тянется и хватается за стремя, прося подаяния. Лошадь шарахается к изгороди, слегка оскальзываясь на заросшей обочине. Мы с нищим смотрим друг на друга. Он в обносках, весь дрожит, от него дурно пахнет. Я понимаю, что он наполовину слеп – один глаз заволокло пеленой. Речь неразборчива: бу-бу-бу-бу. Но он протягивает руку в выразительном жесте. Я придерживаю лошадь, которая топчется у грязных босых ног бродяги, и наклоняюсь, чтобы положить несколько монет в сморщенную ладонь. Один его палец отрезан по первому суставу, но неровный обрубок проворно зажимает монету. Внезапно его речь проясняется.
– Благослови вас бог, сэр, – раздается в раннем утреннем воздухе, и он кланяется так низко, что ведра касаются земли. Он привязан к своему коромыслу веревкой, словно к виселице. И все же он поворачивается ко мне спиной, и ведра бешено раскачиваются на своей опоре, а он уходит по грязной улочке походкой свободного человека. Я смотрю ему вслед, пока грязная тулья его шляпы не исчезает за живыми изгородями. Мы пересекаем заставу неподалеку от деревни, из которой пришел нищий, и вливаемся в поток пилигримов, пеших и едущих на повозках, ведущих за собой ослов, толкающих тачки, – все они направляются в Лондон.
