Вернувшись домой, Джек с Фрэнком обнаружили, что миссис Мино их опередила и сидит подле Джилл на диване, рассказывая ей о похоронах.
– Красиво и трогательно, как он и жил, – дослушав, проговорила девушка. – Садитесь рядом со мной, отдохните. У вас обоих такие усталые лица, – простерла она к братьям руки, в одной из которых сжимала влажный от слез платочек, а в другой – букетик уже чуть увядших лилий.
Джек опустился на низкий стульчик подле нее, прислонив голову к подлокотнику дивана, потому что действительно очень устал. А Фрэнк принялся мерить шагами одну за другой просторные комнаты первого этажа. Лицо его было серьезно, но уже не искажено гримасой горя. Этот день его кое-чему научил, и сейчас его поглощали мысли о том, каким образом он мог бы стать лучше.
– Мама, – внезапно остановился он перед миссис Мино, – я хотел бы, чтобы после моей смерти обо мне говорили так же, как об Эде.
– Я тоже, если, конечно, смогу это заслужить, – подхватил Джек.
– Сможешь, если постараешься. И я буду горда услышать о тебе такие слова, если, конечно, сказанное будет правдой. Нет лучшего утешения для скорбящей матери, чем знать, что сын ее прожил достойную жизнь. Я рада, что вы познали сегодня обратную сторону горя. Полагаю, теперь вам понятно: потери нас не только обездоливают, но и вдохновляют, – убежденно проговорила миссис Мино, считавшая, что чем раньше научишься храбро встречать беду, тем скорее поймешь: за каждой тучей скрывается лучик света.
– Никогда раньше как-то не думал об этом. Но теперь смерть мне уже не кажется такой уж ужасной. В ней есть даже что-то возвышенное. Ведь она побуждает живых становиться внимательнее и добрее друг к другу. Не знаю, как это лучше сказать, но ты меня понимаешь, мама? – вновь стал расхаживать взад-вперед по комнатам Фрэнк, и глаза у него сияли, как всегда случалось в те минуты, когда он слушал прекрасную музыку или читал о великих подвигах.
– Мэри то же самое сказала, когда они заглянули ко мне с Молли по дороге домой, – заметила Джилл. – Но Молли чувствовала себя ужасно. И Мейбл тоже. Они принесли мне эти цветы. Мы хотим засушить их в память о нашем дорогом Эде. – С этими словами девочка осторожно расправила чашечки лилий и вложила их между страницами Псалтыри[102]. Никто не видел ее горьких слез, она пролила их в одиночестве, пока остальные присутствовали на похоронах.
– А я не хочу ничего на память. Зачем? Мне и так никогда его не забыть, даже если буду очень стараться. Не понимаю, как это Бог допустил, чтобы он умер. Знаю, не следует так говорить, но все же… – И Джек, растерянно разведя руками, умолк.
– Нам не дано понять многое из того, что нас огорчает, милый. Но мы должны верить, что случившееся правильно и произошло во благо. Без веры мы погружаемся в страх и растерянность. Помнишь, маленьким ты боялся темноты? Но как только я начинала с тобой говорить, ты брал меня за руку и успокаивался. А Бог ведь сильнее и мудрее даже самых лучших отца и матери. Держись же крепче за веру в Него, и страх оставит тебя даже в кромешной тьме.
– Именно так ты и делаешь, мама. – Джек опустился на ручку ее кресла и доверчиво прижался щекой к ее щеке, словно впитывал в себя заряд ее позитивной энергии.
– В самое тяжелое для меня время, когда я думала, что уже никогда не поправлюсь, и ужасно от этого мучилась, Эд говорил, что мне нужно забыть о сомнениях, – начала тихим голосом Джилл. – «Просто знай, – сказал он однажды, – Бог не покинет тебя. Даже если ты станешь хромой, Он даст тебе силы справиться с этим».
– Эд верил в это. Вот почему ему так нравился гимн, прозвучавший сегодня на его похоронах, – подхватил слова девочки Фрэнк, кладя свой тяжелый словарь на книгу, в которую Джилл вложила памятные цветы.
– Ой, спасибо тебе, – поблагодарила его Джилл. – А ты не сыграешь сейчас этот гимн? Я бы с удовольствием его послушала.
– Недавно мне показалось, что я вообще больше ничего не смогу сыграть. Но да. Я сыграю. Ты подпоешь мне, мама? Боюсь, одному мне не выдержать.
– Мы все подпоем, – ответила миссис Мино. – Мало что может утешить в горе так же, как музыка.
И четыре срывающихся голоса запели любимые слова Эда:
