Утолив первый голод, друзья начали поднимать чашки с кофе за здоровье Ральфа, обрушив на него столько пожеланий, что, сбудься хотя бы часть из них, успех его далеко превзошел бы самого Микеланджело[124]. Гас к тому же вознамерился заказать Ральфу собственный скульптурный портрет в полный рост. Демонстрируя горделивую позу, в которой он хотел быть увековечен, Гас поскользнулся, одной рукой угодив в торт, а другой ухватившись за горячий кофейник, обжегший ему пальцы.
– Кажется, мне твоя идея ясна, – расхохотался Ральф. – Во всяком случае, могу обещать тебе, что, если возьмусь когда-нибудь ваять тебя, твои волосы будут развеваться от ветра в ту же сторону, что и полы сюртука, а не в противоположную, как это изобразил один известный вам умник. – Он имел в виду одну из городских статуй, которая стала всеобщим посмешищем.
Гриф под громкий хохот поднялся на ноги.
– Ральф, а ты успеешь перед отъездом доделать голову мальчика? – спросила Джилл, по праву считавшая себя виновницей этого заказа.
– Да, – кивнул тот. – Я работаю над ней каждую свободную минуту и в ближайшие две недели постараюсь закончить. Миссис Леннокс такие сроки устраивают, и она хорошо мне заплатит. Благодаря этой работе у меня появятся кое-какие средства на первое время жизни за границей. Из других-то заработков мне негусто удалось отложить. Очень благодарен тебе, Джилл, за этот заказ. Обещаю прислать тебе первую же красивую вещь, которая мне попадется в Италии.
– Ой, я так горда, что меня вылепил настоящий художник! – восторженно заблестели глаза Джилл. – Настоящий художник и к тому же мой друг, – взволнованно продолжала она. – Как бы мне хотелось тоже заплатить тебе за твою замечательную работу. Но к сожалению, я не миссис Леннокс и денег у меня нет. А тому, что я могла бы для тебя сделать своими руками, ты вряд ли обрадуешься, – покачала она головой, мысленно перебирая предметы вроде вязаных тапочек, кружев и настенных кармашков для мелочей.
– Просто пиши мне почаще обо всех вас, – откликнулся Ральф. – Мне ведь будет все это очень интересно, когда я окажусь так далеко отсюда. – И он задумчиво глянул на Мэри, которая вплетала в темные кудри Джилл гирлянду из ярко-желтых листьев.
– Жаль, мне не двадцать, иначе я сейчас тоже поехал бы, как и ты, на поиски удачи, – вздохнул Джек. Другие юноши, глядя на Ральфа, испытывали схожие с Джеком чувства. Его планы и цели будили в них дух исканий, и каждый сейчас поневоле задумался о том, что очень скоро беззаботное время для них закончится и им придется встать перед выбором дела жизни, а следом за этим самостоятельно строить свою судьбу.
– Легко сказать – на поиски удачи, а на деле ведь все мы станем заниматься тем, что подвернется, вот вам и все мечты, – сказал Гас, чьи взгляды на будущее пока были весьма туманны.
– Ерунда! – рубанул рукой воздух Фрэнк. – Каждый может добиться того, что хочет, если, конечно, сильно постарается и преодолеет на пути все преграды. Я лично от намеченных планов не собираюсь отказываться. И добьюсь своего, если, конечно, буду жив. Вот увидите. – И в подтверждение слов он так сильно стукнул кулаком по камню, что лежавшие на нем желуди брызнули во все стороны. Один из них попал в Джека, и тот, сжав его в кулаке, вдруг произнес с грустным видом:
– Эд то же самое говорил обычно. И планы у него были огромные. Только осуществить их ему оказалось не суждено.
– Кто знает, а вдруг они все же осуществились? – задумчиво начал Ральф. – Смысл ведь в том, что, пока живешь, нужно изо всех сил стремиться к цели. А дальше уж… – Он чуть помолчал. – Нет, никогда не поверю, что все хорошее исчезает, сколь бы мало ни прожил тот, от кого исходило добро. Если ты хорошо что-то делал, это непременно останется в памяти людей.
– Вот большая часть желудей пропадает вроде бы совершенно зря, – медленно проговорила Мэри, подыскивая слова, чтобы выразить очень сложное ощущение, которое охватило ее после слов Ральфа. – Но некоторые желуди все-таки прорастают, давая жизнь красавцам-дубам.
– А ты посадил свой желудь? – многозначительно посмотрел на Фрэнка Гас.
– Да. На лужайке. И уж постараюсь, чтобы он вырос, – очень серьезно откликнулся тот.
– И я свой посадил на лужайке. Если дерево вырастет, мне всегда его будет видно из окна Птичьей комнаты, – сказал Джек, продолжая задумчиво катать на ладони тот маленький коричневый желудь, который в него угодил по милости Фрэнка.
– О чем это они? – шепотом спросила Мэри у Джилл, рядом с которой присела на пригорке.
– В прошлое воскресенье они ходили на могилу Эда, – тоже шепотом ответила ей та. – Они к нему часто ходят. Но в этот раз вокруг надгробного камня с дуба, который растет над ним, нападало множество желудей. Все взяли себе по штуке. Джек первый сказал, что в знак любви к Эду вырастит из своего желудя дерево. Остальные решили поступить так же. Надеюсь, их желуди прорастут, хотя мы и без того будем любить Эда и помнить о нем. – И ей вспомнились цветы, которые она засушила в день его похорон среди страниц Псалтыри.
