Джек, который построил дом полностью

Юля не заговорилась – она продолжала сидеть вполоборота к мужу за стойкой, оба держали бокалы с коньяком: и сказать нечего, и уйти неловко.

– Не понимаю, почему не наливать коньяк в обыкновенные рюмки?

– Чтобы хватило рюмок для водки.

Он хохотнул.

– Сама придумала?

– И главное, только что.

– Кстати, как они называются, пузатые эти?

– Не помню. Ты забыл: я не лингвист, я историк.

– Бывший, насколько я знаю.

А насколько ты знаешь, лениво удивилась Юля про себя. Не знаешь, сколько истории я подняла – настоящей, а не той, которую нам скармливали в университете; не знаешь, сколько Стэн успел мне рассказать и сколько материалов я отыскала в библиотечном архиве… Насколько ты знаешь?

– Вспомнила: snifters.

– М-м?..

– Бокалы для коньяка, говорю. Называются «snifters». Ты же спросил…

– Я забыл уже. Старею. Ты тоже, кстати.

– Спасибо. Всегда найдешь куртуазное слово для дамы.

– Дама, я пригласил бы тебя, но я так и не научился танцевать.

Он поднялся первый.

– Тебя проводить?

– Спасибо, я потом.

Юля с облегчением улыбнулась и помахала рукой удаляющейся спине. Почему люди так много значения придают свадьбам? Она хорошо помнила собственную – ничего, кроме постоянного напряжения. Почему? Знала, что расстанемся? Или не хотела с ним состариться? Мужа кто-то позвал – он обернулся. В Юлином бокале тяжело колыхался коньяк. Она так и не ответила на вопрос: «А ты нашла, с кем хочешь состариться?» Забыла. Тоже старею, подмигнула бокалу. Нашла. И знаешь, в чем разница? Коньяк молчал. А разница в том, что с ним я бы просто состарилась, а с Яном мы никогда не состаримся, даже когда станем совсем дряхлыми.

Сегодня не кончается.

Мало того что сын не пригласил родную мать на свадьбу, так и прийти не спешил, только звонил. Но разве доверишь телефону все, что Ада собиралась ему высказать? Ян звонил как ни в чем не бывало, словно никакой свадьбы не было: спрашивал, что купить, интересовался самочувствием, обещал на следующей неделе заехать… Ада клала трубку: что ему теперь до старухи-матери? Никогда раньше не думала о себе страшным этим словом, а сейчас мысль доставила странное удовлетворение. Старуха-мать – одинокая, брошенная на произвол судьбы. Раздражало и то, что брат отказывался понимать ее.

– Бросили? Д-д-дура… Кто тебя бросил, я позавчера приезжал!

– А он не был. Теперь ему…

– Вожжа под мантию попала? Приедет. У меня вторая линия, перезвоню.

Не перезванивал. И зачем Яшке вторая линия? Нет, остался один друг – тетрадка. Теперь Ада не только записывала, но и перечитывала исписанные страницы.

«В одной квартире со мной жил известный переводчик – я не хочу называть его настоящее имя по ряду причин…» Одной из причин было то, что Ада забыла фамилию соседа.

«…тем более что судьба его не щадила. Помню, как он переживал измену жены. Вскоре за этим последовала смерть его матери». Сейчас Аде казалось, что Бестужевка умерла именно из-за ухода невестки.

«…Женщина вынашивает ребенка девять долгих месяцев. Я терпеливо ждала того дня, когда я смогу написать о перестройке, но руки дошли только в Америке…» Перестройка – со строчной или заглавной? Впрочем, это неважно, главное – суть. А суть в том, что страна погибла – вернее, погублена, – но об этом дальше:

«…Когда я впервые сошла с поезда на перрон в Москве, я направилась на Красную площадь… “Лицом к лицу лица не увидать”» – автора указывать или все знают?