Сейчас, когда эффект от «логуса» давно испарился, она увидела его в ином — сером осеннем свете. Бледный немчик, влюбленный лишь в своих непарнокопытных, помешанный на порядке, не терпящий неподчинения — чем не кандидатура для Джека-потрошителя? К тому же господин Шуман сам занимался лечением своих лошадей, вполне возможно, он с равным умением пользуется не только кнутом, но и скальпелем… вот и второе доказательство. Что же касается третьего — они как раз подъезжали к нему. Сам адрес — Большая Ямская — свидетельствовал, что о киевских проститутках директор заезжего цирка знает не понаслышке. И шесть дюжин мужских предохранителей лишь подтверждали это!
А до того девочка с бледным кукольным личиком стояла напротив их цирка.
Даже странно, что они ни разу не заподозрили никого из цирковых. И больше всего подозрений у Даши вызывал человек, связавший сейчас в единый узел Козинку с Ямской.
— Приехали, — объявил им извозчик. — Вот мы и в Ямках!
Директор поморщился, глядя на свои успевшие покрыться дорожной пылью штиблеты с белыми гамашами, отряхнул пыль с щегольского темного пальто и брезгливо заплатил за проезд.
Чуб вышла и огляделась. Сейчас при свете дня греховная улица Ямская казалась обычной провинциальной улочкой на самой окраине Киева: сонные одноэтажные и двухэтажные дома, кирпичные и деревянные, одни побогаче, другие победней. Трактиры, цирюльня и целая компания пасущихся прямо на пыльной дороге пестрых кур, до смешного похожих на дам в модных турнюрах.
Однако витавший над всем дух смертельного бога Ямы, близость Байкового кладбища, страшная участь Ирки Косой и маленькой Елены мешали поверить в это сомнительное благообразие.
Впрочем, огороженный непроглядным забором дом, у которого остановилась коляска, был намного богаче всех остальных. Его окна закрывали красные шторы, по-видимому, заменявшие красный фонарь, — такового у входа не имелось. И двери им открыл массивный швейцар в нарядной ливрее.
— Танец будет здесь? — хмуро уточнила Даша. — Мы что, в публичном доме? И сколько здесь берут — два рубля? — Даша читала знаменитую «Яму». — Нет, — огляделась она, — тут, пожалуй, побольше.
Дом терпимости слишком походил на шикарный особняк. Просторный холл, в котором можно устраивать балы. Широкая лестница на второй этаж, балкончик для оркестра, две огромные хрустальные люстры, дорогие ковры и множество зеркал в золоченых рамах.
Но больше всего о дороговизне говорила не мебель и не экзотические растения в фарфоровых кадках с голубым восточным рисунком, а запах — никакой затхлости, сырости, немытого тела, тайных болезней — нежный аромат рододендронов, лимонника, мастики, восточных сладостей и редких афродизиаков.
Дашин нос зачесался — как всегда, когда она крепко задумывалась. Непреодолимое желание послать Шумана с его канканом а-ля натюрель, а заодно и Акнир, куда подальше и вернуться домой, в нормальный Киев ХХІ века, боролось в ней сейчас с любопытством.
— Я рада видеть вас у себя, моя милая! — на верхних ступенях лестницы нарисовалась невысокая женская фигура. — Благодарю вас, дорогой Альфред, — с проворством привидения, почти не касаясь ножками ступеней, дама слетела вниз. — Буду признательна, если вы дадите нам возможность поболтать с mademoiselle Коко наедине… Обещаю, что сама доставлю свою гостью обратно.
— Как вам будет угодно, — скупо поклонился хозяин цирка, по его белесому лицу было видно, что пребывание тут не доставляет ему особенной радости. — До вечера, — он исчез.
— Он что, только что сдал меня в дом терпимости? — куражливо уточнила Даша.
Дама рассмеялась. Ей было не меньше сорока, а может, и больше — но лицо ее обладало одним примечательным свойством, а именно — не обладало ни одной индивидуальной чертой. Нос ее был не слишком маленьким и не слишком большим, без особых примет, а все остальное сводилось к трем ярким штрихам: губы, нарисованные спелым кармином, прелестные кудряшки, скрывающие овал лица, глаза, поблескивающие серебром блесток. И во всем этом Даше увиделось что-то искусственное, похожее на отвлекающий маневр. Рот ее был, скорее всего, совсем иной формы, чем карминный рисунок, и в кудряшках виделся искусственный блеск, и глаза без грима произвели бы иное впечатление.
— Зовите меня мадам Манон. И помните, вы вольны уйти в любую минуту. Но, надеюсь, сделаете это не раньше, чем мы обсудим ваше выступление здесь.
На мадам было дорогое лиловое платье с серебристыми цветами, а у пояса болтались сразу три серебряных кошелька на тонких цепях.
— Здесь? — Даша окинула взором потолок, прикидывая, поместится ли тут ее шест. — Могу люстру задеть, — честно предупредила она. — А в остальном — не проблема. И еще я танцую в панталонах. Вот вроде все и обсудили… до вечера.
— Вы ведь не француженка? — дама перешла на французский. — Не так ли?
— Как вам сказать, — сказала Даша, быстро прочитав про себя «логус». — Я местная.
