— А если кто-то попытается лишить его потомства, он сам понесет от него, — сказала Акнир. — Прежде чем она решила убить Путешественника, мама зачем-то пыталась лишить его детей. Теперь я понимаю, почему она никогда не говорила мне о таком отце. Моя мать зачала меня потому, что хотела кого-то убить… да, это в ее стиле.
— Но зачем было лишать его детей, он же не Врубель? — спросила Чуб.
— Я не знаю, — признала Акнир. — Ничего не понимаю… в итоге я так ничего и не выяснила, кроме того, о чем лучше бы мне и не знать. Моя мама в аду.
Она подошла к поминальному столу, задумчиво протянула руку к печеньке, но не взяла.
Маша отошла от кроватки ребенка и села за стол рядом с ней, взяла пирог и откусила кусок.
— Есть одна история о Мише… о Мише Врубеле, — как водится, предалась воспоминаньям о душках она. — Когда он сошел с ума и ослеп… он начал видеть сны наяву. Он говорил, что он жил во все времена, и в Италии времен Ренессанса, и в Киеве — в древнем Киеве. Он рассказывал, что видел закладку Десятинной церкви… И если это был не просто сон, и не сумасшествие… если у Провалов бывает похмелье… ведь мы изучили ничтожно малую часть их свойств. Вдруг Миша и история Киева связаны давным-давно? — она помолчала. — Приходи, — все знали, к кому она обращается. — Я буду рада… и буду ждать тебя.
Даша села меж ними, сгребла сразу целую горсть печенюшек из тарелки.
— А я хочу, чтоб пришли все бабки Акнир, которые мне помогли… Ирина, Марина, Анна, Иоанна, Катрина, Дана, Милана… все остальные. Когда их позову я, Киевица, они точно придут! А я еще внукам буду рассказывать на Бабы́, как они в борделе дали всем жару.
Акнирам быстро сунула печенье в рот.
— Моя мама не монстр, — с вызовом сказала она, — хоть теперь вы все считаете так. И даже я начинаю думать… но вы не знали ее! Она была очень-очень веселой. И действительно любила слепых. Она специально ходила на многолюдные праздники, чтобы вылечить в толпе на Крещатике прикосновениями как можно больше людей… все смеялась, что однажды, благодаря ей, Козьему болоту припишут целебные свойства. Мама, ты слышишь меня? Я спасу тебя! Но не нужно приходить сюда, я прошу… умоляю!
Акнир встала, открыла двери и вышла на хмурый осенний балкон, присела на карточки, чтобы скрыть под дождем подступившие слезы.
У осени было много одежд — туман, разочарование, холод…
Деревья шумели, стук дождя напоминал стук колес, и казалось: все они едут куда-то, оставаясь на месте. И лишь немногие слышали, как уже стучат вдалеке копыта белого коня Архангела, по народным поверьям, запирающего на зиму землю ключом. Ключи от земли отсвечивали тысячью бликов в темных окнах осеннего Града… конь был еще далеко, но приближался с каждым ударом — ударом сердца, ударом в сердце.
— Ее отец сказал, что я тоже скоро увижу ад, — призналась Даша. — Мне теперь даже интересно, когда? Я теперь совсем не боюсь. Все думают, что ад — наказание, но это не так… Ад — это как платье. Вот ты типа купила себе красивое платье, а потом на тебя напали грехи: лень, чревоугодие, уныние, ты поправилась до ста килограмм. И в свое красивое платье не влезаешь. Но не потому, что платье тебя наказывает или плохо к тебе относится, а потому, что ты растолстела! Все просто!
— Миша заснул. Пойду, согрею ему молока, — младшая из Киевиц отправилась на кухню. Чуб увязалась за ней.
Они едва успели поставить большой древний чайник на плиту, когда послышался звон рассыпающегося стекла. Все трое бросились в круглую комнату Башни Киевиц… И все опоздали.
Зеркало было разбито, над колыбелью стояла Кылына — в руках у нее был окровавленный нож, который она только что вытянула из груди Машиного полугодовалого сына.
— Мама, нет! — крикнула Акнирам. — Я же просила!..
Кылына исчезла.
С воем Маша бросилась к кроватке ребенка.
Но на его одежде и постели отчего-то не было крови, и круглые глазки маленького светлоглазого Миши глядели на мать любопытно и радостно, щеки мгновенно стали румяными, губы улыбались — малыш был цел и совершенно здоров.
— Но как он выздоровел?.. Как выжил? — не веря в лучшее, Маша опасливо взяла сына на руки.
— Он — зеркало, — потрясённо сказала Акнир. — Воскрешая, его можно убить. А убивая — спасти. И мама знала об этом. Она не пыталась убить его! Она спасла твоего сына… Наверное, лишь на Бабы́ твой сын получил этот дар от предков.
— Кылына спасла моего сына? Зачем? — недоуменно спросила Маша.
— Миша-младшенький тоже зеркало, как Путешественник? — Чуб подошла к малышу, нагнулась к нему, растянула пухлые губы в улыбке, не в силах сдержать радость при виде его круглой счастливой и здоровой мордашки.
— Ляля, — потянулся он к Даше.
— Ляля? — повторила застывшая в балконных дверях Акнирам. И вдруг, сорвавшись с места, бросилась к ребенку, буквально вырвав его из рук Маши, прижала к груди:
— Папочка! Мой папочка… папочка, вот я и нашла тебя! Теперь мы будем семьей!
Чуб развернула подаренные ей ноты и прочла на полях:
