Когда в девять часов вечера редактор вернулся домой, Джек сидел за столом. Перед ним на газете были насыпаны зерна отборной американской пшеницы. Он внимательно рассматривал их и раскладывал кучками. Должно быть, это была окончательная сортировка семян перед посевом.
Джек не успел окончить этой операции, когда в передней раздались два звонка, и редактор сам пошел отпирать.
Через секунду дверь открылась, и на пороге появился длинный рябой парень, в полушубке и клетчатой кепке.
Некоторое время он молча смотрел на Джека. Потом вдруг лицо его озарилось улыбкой, и он закричал гораздо громче, чем это полагается в комнате:
– Здорово, Яшка!
Джек не знал, что ему ответить на приветствие, и только поднялся с места, пристально глядя на парня.
И тут в чертах незнакомого лица ему почудилось вдруг что-то похожее на забытый деревенский сон. Он не мог припомнить ни имени парня, ни избы, где тот жил в деревне Починки. Но язык его сам собой произнес слово, которое, вероятно, часто произносил в детстве:
– Миииш!
– В том-то ж и дело…
Ребята обнялись. Но Джек все еще не знал, кого именно он обнимает. Ему ясно было только одно, что это его деревенский товарищ, вытянувшийся, по крайней мере, вдвое.
– Миш, – сказал Джек, волнуясь и бледнея, – что же наши Починки-то, стоят?
– Ну да, стоят. Я там летом был.
– А как же пожар?
– Эво что вспомнил! О пожаре уже все позабыли. После него голод был. Давно все отстроились. И ваши отстроились.
– Наши? Кто наши?
– Кто? А мать-то твоя, Пелагея. Что ж ты, без матери, что ли, родился?
– А разве она жива?
– Ну да, жива. И Катька, сестра, жива. Отца в бою убили, а они живы-здоровы. Только бедно живут, скажу я тебе.
Джек густо покраснел. Он даже не знал, о чем дальше спрашивать. Все его убеждения, все воспоминания противоречили сообщению Мишки. Так, значит, он ошибся тогда, во время пожара!. И все эти годы напрасно считал себя сиротой… Его мать жива… И сестра… Вот так штука!
От смущения Джек полез в карман и достал оттуда кусочек жевательной резины. Протянул Мишке. Но тот понюхал резинку и положил ее на стол.
– Мы этого не употребляем, – сказал он.
Затем начался длинный разговор, из которого выяснилось, что Мишкина фамилия Громов и жил он прежде через пять домов от Восьмеркиных. Скоро после ухода белых он кончил школу в Чижах, а потом еще учился в городе. Там вступил в комсомол и за хорошие способности был командирован в Москву, в Тимирязевский институт. Сейчас учится на втором курсе. Летом ездил в Починки помогать отцу по хозяйству. Деревенские дела поправляются, но туго. Скотина слабая, наделы небольшие, и нет машин.
Мать Яшки без мужика бьется, едва сводит концы с концами.
– Меня-то она вспоминает? – спросил Джек.
– Нет, что ты! Думает, что ты давно помер. Да и мы все так думали.
Джек глубоко вздохнул, поднялся и ссыпал в мешок свою заветную пшеницу.
– Ну, прощай, Миш, – сказал он тихо. – Спасибо тебе за вести. А я пойду.
– Куда пойдешь?
– На вокзал. Сегодня домой поеду, в деревню.
– А деньги-то у тебя на билет есть?
– Нет денег. Да я и так проеду. Не такие концы без билета делал.
Тут в разговор вмешался редактор. Он все время сидел молча за столом, лишь временами прислушиваясь к разговору.
– Это не дело, Джек, – сказал он. – У нас в СССР без билетов не путешествуют. Я дам тебе денег на проезд, но при одном условии.
– Ну?
– Как приедешь в деревню, сходи к учителю и грамоту вспомни хорошенько. Писать выучишься, осмотрись и пришли мне статейку. Выскажи свое соображение, как деревенские дела в кратчайший срок поправить можно. С
колхозом дело обмозгуй. Понял? Селькором нашим будешь. Это тебе в дальнейшем пригодится. И газету я буду тебе бесплатно высылать. Идет?
– Да, идет.
– Вот держи два червонца. Можешь сегодня ехать, в двенадцать ночи. Только не забудь, статью непременно пришли.
Мишка Громов проводил Джека на вокзал. Разъяснил ему, как идти со станции до Починок. Перечислил всех, кому кланяться.
– Эх, валенок-то у тебя нет! – сказал он сокрушенно. –
Пропадешь ты в своих башмаках.
– Не пропаду, Миша. Я в таких башмаках всю Америку исходил, с юга на север. Неужели теперь в родных местах погибну?
Поезд пошел, и Джек улегся на верхней полке. Он думал, что заснет, но со сном ничего не вышло. Что-то двигалось у него в груди, и лицо пылало.
Нельзя сказать, что весть о семье сильно его обрадовала. За время своей бродячей жизни он свыкся с мыслью, что остался один-одинешенек на земле. Он даже слабо представлял себе внешность матери. Еще меньше он помнил свою сестренку, которую оставил совсем маленькой.
Известие о том, что они живы, даже несколько расстраивало его планы о самостоятельной ферме. Но с другой стороны, он теперь понимал, что скитаниям его конец. Он знал, куда ему надо ехать и где работать.
Джек заснул только под утро, и, должно быть, от мыслей о деревне ему приснился пожар, выстрелы, крики. Мать тащила сундук из горящей избы. Корова Пеструшка жалобно мычала в глубине оврага.
Этот сон снился Джеку в Америке только в первые годы пребывания его там.
Джек приехал на свою станцию поздно вечером.
