Дженнак, однако, понимал, что в этот день надежных укрытий в Нофре не будет. Не приходилось ему бывать в пустынях бихара, но в прошлом, далеком-далеком прошлом, встретился ему певец из этой страны, человек, отринувший оружие; встретился, стал ему другом и верным спутником и погиб на ступенях цоланского храма, обороняя святыню от тасситов. Амад — так звали певца - рассказывал о своих соплеменниках, и помнилось Дженнаку, что этот народ жесток и кровожаден и споры привык решать секирой и мечом. Не люди, а стая жалящих оводов! Зря аситы разворошили их гнездо...
Он вернулся в свой хоган и велел, чтобы женщин сажали в повозку и везли куда-нибудь подальше, а слуг-мужчин отправил в город, чтобы кричали на всех площадях о неминуемой опасности и о том, что нужно покинуть Нофр. Не все послушались этого совета: кто жалел богатство и дом, кто не верил в опасность, кто думал, что князь защитит или откупится от кочевников. А бихара уже резали в гавани аситов, уже скакали по улицам Нофра, рубили стражей в княжеском дворце, и дикий их клич вздымался над городом. Плоты отправились назад за пополнением, за ними поплыли захваченные галеры с гребцами-нефатцами, уже невольниками, берег был залит кровью, а на воде колыхались сотни трупов. Затем вспыхнуло пламя над храмом Птицы Ниаи, и Дженнак вспомнил рассказы Амада: его соплеменники жгли чужие святыни, чтобы унизить побежденных. Аситы были уже мертвы, и кроме телохранителей Хеуб-ка никто не оказывал сопротивления, а у Дженнака даже таких бойцов не имелось. Что мог он сделать? Сел на коня и помчался в Хеттур, ближайший город, а за спиной его плыли над Нофром дымы, слышался лязг оружия и вопли погибающих. Так началась Нефатская Резня.
Потом, на протяжении лет двадцати или больше, спорили историки Бритайи, Атали и Иберы с учеными людьми Нефати о количестве номадов, переплывших Пролив. Все сходились в том, что в первом отряде было две или две с половиной тысячи воинов и пятьсот-шестьсот лошадей — больше не поместилось бы на плотах. Но сколько пришло в следующие дни? Нефатцы утверждали, что не менее ста тысяч, а риканцы это оспаривали, напоминая, что с аситским войском, по данным воздушной разведки, сражались тридцать тысяч всадников, и значит, больше попасть в Нефати никак не могло. Спор касался национального престижа: нефатцы упирали на свой героизм в боях с захватчиками, а их оппонентам казалось, что стотысячная орда прошла бы Нефати из конца в конец, оставив в развалинах жилищ и в сгоревших рощах пару миллионов трупов. А такого все же не произошло! Когда номады добрались до восточной протоки Нилума, там уже стояло войско из Чиргаты и ополчение Нижних Земель, и продержались они, пока не подоспела помощь Протекторов Эллины, Атали и с острова Синцил. Выстоять против сотни тысяч было бы им невозможно, да и сражаясь с тридцатью то войско полегло наполовину.
Дженнак в эти расчеты не вступал, ни во время Резни, ни после нее. Он был не первым вестником беды в Хеттуре, там уже видели пламя над Нофром и готовились к обороне. Но как обороняться? Укреплений в нефатских городах не возводили, а стражники, числом в две сотни, привыкли махать палками, а не клинками. Однако набралось еще с тысячу мужчин, желавших защитить свои дома и семьи, и Дженнак сражался в их рядах как простой воин, пока женщины и дети бежали из Хеттура. От той тысячи и городских стражей осталась едва ли пятая часть, но эти люди признали Дженнака накомом, ибо видели его мужество и боевое искусство. Он вывел нефатцев из развалин Хеттура, и стали они его воинством; с ними Дженнак отступал от города к городу, то теряя бойцов, то пополняя свой отряд, отступал, но сдерживал натиск бихара как мог, чтобы неспособные к бою успели укрыться. Лучшим укрытием в Нефати были заросшие папирусом трясины, которые еще не высохли после сезона Разлива, и в этих местах спаслись тысячи и тысячи. Те же, кто не сумел забраться в болото или на остров в каком-нибудь озере, погибли в огне или от оружия кочевников, и было их вдвое и втрое больше, чем живых.
