Распорядок дел, связанный с отправлением уголовного правосудия в Коламбусе, был ему неплохо известен. Он был знаком с шерифом, лично ответственным за окружную тюрьму. С судьей, который назначил штраф. На то, чтобы написать записку, в которой он просил судью отменить штраф на основании незапятнанной репутации молодого человека, и отправить ее с посыльным к тому домой, ушли какие-то пять минут. Еще десять минут – чтобы лично дойти до тюрьмы и попросить своего приятеля-шерифа немедленно выпустить парнишку.
– Деньги вот, – сказал он. – Если штраф с него снимут, просто вернете мне. А сейчас пусть выходит.
Шериф был только рад оказать услугу. Он заторопился в подвал, чтобы лично за всем проследить, и вот изумленного Баса выпустили прямо в ночь, даже не позаботившись объяснить, что послужило тому причиной.
– Все в порядке, – сказал ему тюремщик. – Ты свободен. Беги домой и больше ни на чем таком не попадайся.
Бас, не переставая удивляться, двинулся своей дорогой, а бывший сенатор вернулся в отель, размышляя о том, как быть далее. Понятно, что отцу Дженни ничего не сказала. Визит к Брандеру стал для нее последней надеждой. И сейчас она ждет его возвращения в номере.
В жизни мужчин случаются кризисы, когда они колеблются с выбором между строгим следованием закону и долгу либо иной линией поведения, гарантирующей больше возможностей для личного счастья. Причем даже не всякий раз очевидно, в чем именно заключаются сложности. Сенатор понимал, что Дженни сейчас в его власти. Он знал, что сделать ее своей, пусть даже в качестве жены, будет непросто из-за ослиного упрямства ее отца. Другую сложность представляло собой общественное мнение. Допустим, он открыто объявит ее своей, что тогда скажут люди? В принципе, Дженни – взрослая женщина. И однако есть в этом нечто такое, чего толпа при всем желании даже не заподозрит. Он даже не знал, что именно: пожалуй, та глубина эмоций, не взятых еще под контроль интеллектом – или нет, лучше даже сказать, опытом, – какой только может вожделеть мужчина. Но это нечто крепко держало его, подобно магниту. И мощно влекло к себе.
«Что за девушка, – думал он, – что за девушка».
Весь в раздумьях о том, как ему поступить, Брандер добрался до отеля и до своего номера. Войдя, он был заново поражен ее красотой и, что было даже важней, притягательностью ее личности. В ее фигуре, освещенной лампой под абажуром, чудился могущественный потенциал.
– Ну-с, – сказал он, пытаясь хранить спокойствие, – я позаботился о вашем брате. Его выпустили.
Дженни поднялась с кресла.
– Ах! – воскликнула она, сцепив пальцы и протягивая к нему руки. На глазах у нее показались слезы благодарности. При виде их он поспешно шагнул к ней.
– Дженни, бога ради, не плачьте! Вы ангел! Вы само милосердие! Вы и так уже стольким пожертвовали, а тут еще слезы!
Он привлек ее к себе, и тут вся продиктованная возрастом осторожность его покинула. В душе его смешались сейчас потребность – и ее свершение. Наконец-то, вопреки всем потерям, судьба дала ему то, чего он больше всего желал, – любовь и женщину, которую можно любить. Он крепко сжал ее в объятиях и принялся целовать, снова и снова.
Английский писатель Джефферис сообщил нам: для того, чтобы создать идеальную девушку, требуется сто пятьдесят лет. «Совершенство это происходит из всего того волшебства, что сокрыто в земле и в воздухе. Из южного ветра, вздохнувшего полтора столетия назад над всходами пшеницы; из аромата высокой травы, что колышется над медоносным клевером и смеющейся вероникой, под ее покровом прячутся зеленушки, туда не залетает пчела; из оплетенных розами изгородей, жимолости и лазурных васильков там, где желтеющие колосья толпятся в тени зеленых елей. Вся сладость игривых ручейков, где ирисы хранят в себе солнечный свет, вся красота лесной чащобы, весь вольный простор поросшего тимьяном холма – повторенные трижды по сотне лет.
Сто лет первоцвета, колокольчиков, фиалок; пурпурной весны и золотой осени; солнца, дождя и утренней росы; бессмертной ночи; неизменного ритма времени. Хроника, никем не записанная, да и можно ли описать подобное: разве кто-то в силах сохранить память о лепестках, столетие назад опавших с розы? Полет ласточки под крышу – триста раз – вдумайтесь! И вот она является, а мир тоскует о ее красоте, как о давно отцветших цветах. Семнадцать лет – но ее прелесть родом из дальних веков. Оттого в любой страсти столько печали».
И вот, если вам дано понять и оценить триста раз повторенную красу колокольчика; если сердце ваше трогали розы, или музыка, или багряные рассветы и закаты; если вы знаете, что любая красота преходяща, но вам доверено подержать все это в руках, пока мир не ускользнул на своем пути далее, – неужели вы откажетесь?
