– Выкладывай свои подлые планы! Ты соблазняешь молодых девушек джиттербагом?[95]
На лице нарушителя спокойствия появилось выражение ужаса.
– Да что вы, ваше сиятельство! Клянусь, что я никогда в жизни никого не соблазнил джиттербагом! Мы разучивали гаммы и сонаты. Я закончил консерваторию с медалью Мусоргского и дирижирую в ресторане только для того, чтобы заработать себе на хлеб.
Дирижер воспользовался замешательством графа и произнес:
– Софья, сыграй ноктюрн, который мы с тобой разучивали.
Ноктюрн?!
– Хорошо, Виктор Степанович, – вежливо ответила Софья и повернулась к пианино.
– Может быть… – сказал учитель музыки графу и кивнул в сторону пианино. – Если вы позволите…
– Да, конечно, – поспешно ответил граф.
Ростов отпустил лацканы пиджака учителя музыки и погладил их рукой, словно смахивая невидимую пыль.
Учитель музыки сел на скамейку рядом с Софьей.
– Начнем, – сказал он.
Софья выпрямила спину, положила пальцы на клавиатуру и начала играть.
Услышав первые аккорды, граф в изумлении сделал два шага назад.
Узнал или он произведение, которое играла Софья? Он бы узнал эти аккорды, даже если бы не слышал и не видел их тридцать лет и совершенно неожиданно столкнулся с ними в вагоне поезда. Он узнал бы их, если бы столкнулся с ними на улицах Венеции во время карнавала. В общем, он узнал бы их всегда и везде.
Это был Шопен.
Ноктюрн номер два, опус девять, ми-бемоль мажор.
Вначале Софья играла очень тихо, как говорят музыканты, пианиссимо, но постепенно заиграла все более эмоционально, с нарастающей силой и выразительностью. Граф сделал еще два шага назад и сел на стул.
Ощущал ли Ростов и раньше гордость за Софью? Конечно. Ежедневно. Он гордился ею и радовался ее успехам в школе. Гордился ее красотой, сдержанностью и хорошим поведением, он знал, что ее любят все работники отеля. Однако в те мгновения Ростов не был уверен в том, что чувства, которые он тогда испытывал по отношению к Софье, можно было назвать гордостью. В чувстве гордости есть что-то от холодного умствования. «Смотри, – говорит такая гордость, – я же говорила, что в ней есть что-то особенное. Видишь, какая она умная? Видишь, какая красивая? Ну, вот, наконец-то ты сам в этом убедился». Но, слушая, как Софья играет Шопена, граф вышел за пределы знания и понимания и переместился на территорию глубочайшего удивления.
Во-первых, он был несказанно удивлен тем фактом, что Софья, как выяснилось, умела играть на пианино. Во-вторых, он был крайне удивлен мастерством, с которым она вела обе мелодии произведения – основную и вспомогательную. Но больше всего его поразила чувственность ее исполнения. Можно много тысяч часов посвятить освоению техники игры и так никогда и не достичь подлинной музыкальной выразительности – этого алхимического соединения понимания исполнителем чувств композитора и передачи их его индивидуальной манерой игры.
В этом коротком произведении Шопена чувствуются боль и тоска. Мы не знаем, что вызвало у композитора эти чувства: воспоминание об ушедшей любви, надвигающаяся осень или просто вид стелющегося ранним утром по полям тумана. Мы не знаем, что вызвало в Шопене эти чувства, но именно они звучали в музыке, которая раздавалась тогда в бальном зале отеля «Метрополь», через сто лет после смерти композитора. Семнадцатилетняя девушка могла играть с такой выразительностью только в том случае, если сама испытала чувство утраты и душевные муки. И у графа оставался один вопрос: что пережила девушка для того, чтобы узнать эти чувства и вложить их в музыку?
Софья была уже где-то на середине произведения. Виктор Степанович повернулся к Ростову и приподнял брови. Выражение лица музыканта, казалось, говорило: «Нет, вы можете в это поверить? Вы способны оценить, как она играет?» Потом он снова повернулся к пианино и перевернул нотный лист, словно он сам был учеником мастера.
После того как замолкли последние аккорды, Ростов на несколько минут вышел из зала вместе с Виктором Степановичем, чтобы перед ним извиниться. Потом граф вернулся и сел рядом с Софьей на банкетку около пианино.
Они некоторое время молчали.
– Почему ты не сказала мне, что учишься играть на пианино? – спросил граф.
– Я хотела, чтобы это было для тебя сюрпризом, – ответила она, – подарком ко дню рождения. Я совсем не хотела тебя расстроить. Прости, что все так получилось.
– Софья, это я должен извиняться. Ты не сделала ничего плохого. Наоборот. Ты великолепно играла, честное слово.
Она зарделась и опустила глаза на клавиатуру.
– Это прекрасное произведение, – заметила она.
– О да! – согласился граф и рассмеялся. – Это прекрасная композиция. Но всего лишь запись нот на листе бумаги: линии, кружочки и точечки. Все, кто учится играть на пианино, исполняют именно этот ноктюрн Шопена. Но подавляющее большинство играет его исключительно в виде упражнения. Лишь один из тысячи или даже один из ста тысяч вкладывает в музыку столько, сколько вложила ты.
Софья продолжала смотреть на клавиатуру. Граф внимательно следил за выражением ее лица.
– У тебя все в порядке? – не без волнения спросил Ростов.
