На следующий день к Дому Союзов на Театральной площади подъехали грузовики, груженные венками цветов. Через несколько часов на фасаде здания появился огромный портрет Сталина.
Шестого марта новый шеф московского корпункта «Нью-Йорк таймс» Гаррисон Солсбери[106] стоял в бывшем номере графа в «Метрополе» (в то время его занимал поверенный в делах Мексики в СССР) и смотрел из окна, как члены Президиума ЦК прибыли на «ЗИМах» к Дому Союзов и вынесли на плечах из машины гроб с телом Сталина. На следующий день, седьмого марта, Дом Союзов открыли для общественности, и глава корпункта американской газеты с изумлением смотрел на огромную очередь, протянувшуюся на несколько километров.
Многие западные журналисты и дипломаты задавали себе вопрос: почему столько людей стояли в очереди, чтобы увидеть тело тирана? Шутники говорили, что люди хотели лично удостовериться, что Сталин умер, но это была плохая шутка, которую точно не поняли бы сотни тысяч скорбящих. Люди горевали потому, что умер человек, под руководством которого страна выиграла Великую Отечественную войну. Многие скорбели о смерти человека, который сделал Россию одной из крупнейших и сильнейших держав в мире. Остальные рыдали потому, что закончился один период истории страны и начался новый.
Ричард был совершенно прав по поводу того, что после смерти Сталина верхи начнет трясти. Сталин не назначил преемника. Среди членов Президиума ЦК было восемь человек, которые имели достаточное влияние, чтобы претендовать на роль руководителя страны: нарком внутренних дел СССР Берия; назначенный сразу после смерти вождя председателем Совета министров СССР Маленков; министр обороны Булганин; министр внешней торговли Микоян; министр иностранных дел Молотов, а также Каганович, Ворошилов и бывший мэр Москвы Никита Хрущев – тот самый грубоватый, лысоватый аппаратчик, который одобрил массовое строительство блочных пятиэтажек.
Сразу же после похорон Сталина на Западе считали, что власть в России попадет в руки Маленкова, который выдвинул тезис мирного сосуществования двух систем. Однако Маленков, как и Сталин, был председателем Совета министров СССР (фактически премьером) и секретарем ЦК[107]. Через десять дней Маленков был вынужден отказаться от поста секретаря ЦК, после чего позднее на пост секретаря ЦК выбрали Хрущева. Началась эпоха двоевластия, которая заставяла многих гадать о финальном исходе.
– Я не понимаю, как можно жить и надеяться на то, что прежняя жизнь вернется?
Хотя Ростов и заявил Анне, что у него в тот вечер не было времени для других встреч, он все-таки оказался в кровати актрисы.
– Я понимаю, что во всех этих разговорах про прошлое и прежнюю жизнь есть что-то от Дон Кихота, – развивал свою мысль граф. – Прошлое ушло и вряд ли вернется, но вот наступит ли новая жизнь? Человек хочет того, чего у него нет, и даже если новые силы завтрашнего дня наглухо закроют ворота города, прошлое все равно будет просачиваться сквозь щели в стенах.
Ростов протянул руку, взял у Анны папиросу и сделал глубокую затяжку.
– За последние несколько лет я обслуживал американцев, которые приехали в Москву только для того, чтобы сходить в Большой театр. При этом наш маленький оркестр в «Шаляпине» готов был играть любую американскую музыку, которую музыканты слышали по радио. Это тебе пример того, как действует новое и работают новые силы.
Граф снова затянулся.
– Скажите мне, например, ради чего готовит Эмиль? Во имя прошлого или будущего? Он парит, варит и жарит во имя прошлого. Старые, проверенные рецепты: рыба с юга Франции, птица из-под Парижа, говядина из Австрии. Или дирижер Виктор Степанович…
– Сейчас ты снова вспомнишь манчестерских мотыльков.
– Нет, – слегка раздраженно ответил граф, – я сейчас совершенно не об этом. Вот Виктор Степанович с Софьей садятся за пианино. Что они играют? Разве только одного Мусоргского? Нет, они играют Баха и Бетховена, Россини и Пуччини, а в Карнеги-холле Горовиц исполняет музыку Чайковского.
Ростов повернулся на бок, чтобы видеть лицо Анны.
– Что-то ты молчишь, – сказал он, возвращая ей папиросу. – Ты со мной не согласна?
Анна затянулась и медленно выпустила дым.
– Не то чтобы я с тобой не согласна, Саша. Просто я не уверена в том, что можно всю жизнь, как ты говоришь, танцевать под старые мелодии. Где бы ты ни находился, существуют определенные жизненные реальности, которые в России перетягивают в сторону старого. Возьми хотя бы твой любимый буйабес или овации в Карнеги-холле. Обрати внимание, что Марсель[108] и Нью-Йорк – города портовые. Вот, например, еще два крупных портовых города – Шанхай и Роттердам. Но, любовь моя, Москва – не порт, хотя о ней и говорят, что это «порт семи морей». Москва расположена в центре европейской части страны, а Кремль – в самом центре русской культуры, психологии и судьбы страны. Кремль – это крепость, ей уже тысяча лет, и находится она за много сотен километров от моря. Сейчас кремлевские стены уже не такие высокие, чтобы отбить нападение неприятеля, но эти стены отбрасывают тень на всю страну.
