– Боже ты мой, – говорили его стремившиеся не потерять ни минуты друзья. – Какие там чай и разговоры? Если постоянно лентяйничать, как справишься с обязанностями, которые накладывает на тебя зрелый возраст?
К счастью, в V веке до нашей эры в Древней Греции жил философ Зенон Элейский, известный своими апориями[120], в которых он пытался доказать противоречивость концепций движения, пространства и множества. Этот философ рассуждал так: вот Ахиллес – хорошо физически подготовленный человек с активной жизненной позицией, а вот черепаха. Допустим, что Ахиллес бежит в десять раз быстрее, чем ползет черепаха, и находится позади нее на расстоянии в тысячу шагов. За то время, за которое Ахиллес пробежит это расстояние, черепаха в ту же сторону проползет сто шагов. Когда Ахиллес пробежит сто шагов, черепаха проползет еще десять шагов, и так далее. Процесс будет продолжаться до бесконечности, и в результате Ахиллес никогда не догонит черепаху. Поэтому человек, у которого в полдень назначена встреча, имеет неограниченное количество промежутков времени между «сейчас» и «тогда», в течение которых может заниматься тем, что ему нравится.
Но с того самого декабрьского вечера, когда Софья пришла и сказала, что ее пригласили участвовать в гастролях оркестра Московской консерватории, отношение Ростова к времени сильно изменилось. Даже до того как они закончили отмечать это радостное событие, граф знал, что до отъезда дочери остается менее шести месяцев. А точнее: сто семьдесят восемь дней, или если считать по часам, которые бьют два раза в сутки, то триста пятьдесят шесть ударов в полдень и полночь…
Учитывая то, что в молодости граф никуда никогда не торопился, можно было бы предположить, что тиканье часов будет казаться ему назойливым жужжанием комаров в спальне, или он, как Обломов, повернется на диване лицом к стене и будет чувствовать одну лишь хандру. Однако отсчет времени произвел на графа совершенно другое впечатление. В его глазах появился новый блеск, походка стала более пружинистой, чувства обострились, а ум стал более ясным и быстрым. Точно так же, как праведный гнев Хамфри Богарта возрастал по мере развития действия картины, тиканье часов показало, что граф все больше становился человеком деятельным и целеустремленным.
В последнюю неделю декабря Ростов достал из ножки письменного стола одну из золотых монет, отчеканенных в честь коронации Екатерины II. Василий отнес эту монету в скупку, расположенную в подвале ЦУМа, и получил кредит на покупки в магазине. Консьерж приобрел небольшой коричневый чемодан, а также необходимые для путешествия вещи: мыло, зубную щетку и полотенце. Все это в подарочной упаковке презентовали Софье на Новый год (сразу же после полуночи).
Дирижер и руководитель выездной труппы консерватории Вавилов составил программу выступлений. Софья должна была исполнять Второй концерт Рахманинова для пианино с оркестром, а после нее на сцену выходил молодой и талантливый скрипач, исполнявший произведение Дворжака (тоже с оркестром). Ростов был совершенно уверен, что Софья самым лучшим образом сыграет Второй концерт Рахманинова, но не стоит забывать, что даже у Горовица был свой Тарновский[122]. Поэтому в начале января граф предложил Виктору Степановичу за плату позаниматься с его дочерью.
В конце января граф попросил Марину сшить Софье платье для концертного выступления. Обсуждение фасона прошло на встрече Анны, Софьи и Марины. На эту встречу графа вообще не пригласили. После этого Василия отправили в ЦУМ с просьбой купить отрез синей тафты.
Ростов уже обучил Софью основам разговорного французского. Тем не менее, начиная с февраля, во время ожидания того, как им принесут еду в ресторане, они перестали играть в «Zut» и посвятили это время повторению французского.
–
–
–
–
