– Ни в коем случае, – Саид решительно машет рукой. – Не могло такого быть.
– Ну, это бабушка надвое сказала. Твоя информация недостаточно ценная. А камера… Седой меня убьет за камеру – она у нас единственная, – сокрушенно вздыхает Антон. И, естественно, кривит душой: у Шведова имеются еще три точно таких же «Кэнона», на материально-техническую базу полковник денег не жалеет, зная, что профессиональное оснащение операций всегда с лихвой окупает затраты.
– Нет, пожалуй, не будет тебе камеры.
– Я не все сказал.
– Не все?
– Нет. Есть кое-что, еще.
– Ох, Саид, смотри, отвезу тебя к Седому, – Антон раскрывает футляр, извлекает кассету и отдает камеру вместе с футляром Саиду. – Он с тобой по-свойски побеседует.
Саид опять улыбается, только в уголках глаз мелькает какая-то неясная тень. Помнит он про Седого – такие вещи не забываются. Неудачная шутка получилась. Антон и сам понимает – невольно отводит взгляд, смотрит на камеру в руках Саида.
– Я тебе говорил – Гулаев племянника в Черноводск привез. Избитого.
– Ну?
– Вот они ездили в гости к родственникам – в Дагестан. Обрезание было. А оттуда – сразу в Черноводск.
– Дальше! – нетерпеливо подбадривает Антон – ясно уже, что имеется какая-то связь между побитым племянником Гулаева и похищением мальчишки. – Дальше давай!
– Племянник этот – Арзу его зовут – лежит себе и говорит вот что: пусть Ахмед теперь в Черноводске не появляется. Убью, говорит.
– Ахмед?
– Да, Ахмед Сатуев, двоюродный брат Беслана по отцу.
– За что – «убью»?
– Арзу говорит, что Ахмед пришел на его землю и без спросу взял товар.
– Да какая же это его земля? – возмущается Антон. – Это же Дагестан!
– Но там живут его родственники, – невозмутимо парирует Саид. – Ты же знаешь – у нохчи дом там, где живет его тейп… Так вот, пришел Ахмед и без спросу взял товар. А когда Арзу вмешался, люди Ахмеда его оскорбили: избили и отобрали оружие… Теперь понятно?
– Непонятно, – говорит Антон, едва сдерживая радость – на самом деле все ясно, нужно только заставить Саида окончательно сформулировать мысль, чтобы полностью исключить превратное толкование прозрачного намека… – Тупой я, тупой!
– Люди Гулаева гуляли у родственников. В том же районе оказались люди Сатуева. Ахмед Сатуев взял какой-то товар, Арзу Гулаев по этому поводу с ним крупно поссорился… Какой товар мог взять Сатуев? Делай выводы, Сыч! И смотри – если что, я тебе ничего такого не говорил! Если меня спросят, я скажу – нет, ничего такого не говорил…
Оба смеются. Оба прекрасно понимают – шутка. Если что – никто не станет спрашивать, что говорил Саид санитарам ЗОНЫ. Сразу башку отрежут безо всяких разговоров.
Но в настоящий момент это шутка. Мелочи это. А важно то, что обе стороны остались довольны друг другом. Саид, сам не ожидая, благодаря своей незаурядной осведомленности о многих житейских делах получил больше, чем рассчитывал, и вдобавок разжился прекрасной видеокамерой за две тысячи долларов. Антон же получил, что хотел. Не зря прогулялись…
Эдвард Мерфи
Возвращение в бытие было не просто нехорошим, а прямо-таки мерзким. Сначала на фоне сплошной черноты забрезжило микроскопическое нежно-зеленое световое пятно, подмигивая наподобие светофора. Затем пятно разрослось до размеров арбуза и, наконец, трансформировалось в абажур ночника, интимно освещавшего мрачную картину места происшествия.
Именно так, не гостиной, а – места происшествия…
– Господи, да как же… – потерянно пробормотал Александр Евгеньевич, осторожно ощупывая голову и слезящимися глазами глядя на Лену.
Голова гудела, как церковный колокол в день поминовения, у основания черепа вздулся здоровенный желвак, который при прикосновении отдавался острой болью в глазах и носовых пазухах. Рациональное мышление спряталось куда-то вглубь, не желал мозг работать после такого сотрясения. В общем, нехорошо было сибиряко-вой голове – нельзя так бить по аналитическому устройству.
Лене тоже было нехорошо. До того нехорошо, что она страшно выпучила глаза и показывала Александру Евгеньевичу опухший синий язык, накрепко прикусив его чуть ли не у самого корня.
– Ой, бля-я-я-яааа, – застонал Александр Евгеньевич, прикладывая два пальца к девичьей шее чуть выше странгуляционной борозды и не обнаруживая пульса. Какой, к черту, пульс?! И так все ясно…
– Кто? За что?! – прохныкал Александр Евгеньевич, слезая с софы, осматриваясь по сторонам и осторожно вытряхивая из слипшейся прически крупные бляшки непрозрачного стекла. Рядом, на ковре, валялись разорванные колготки, скрученные в веревку, – судя по всему, ими и удавили. На светлом пледе были отчетливо видны пятнышки крови – небольшие, но обильно разбрызганные как раз в том месте, откуда только что слез ударенный сибиряк.
