Машину пришлось оставить далеко от Аллочкиного дома – кругом все было перерыто, велась сезонная война с теплотрассами. Чертыхаясь на узкой асфальтовой тропинке, оставшейся от тротуара, я пробирался к искомому адресу, когда некая тень у подворотни привлекла мое внимание. Я насторожился, так как мало того, что и простых теней в подворотне не люблю, а теней с палками в руках – и подавно. Тем более, в темное время суток.
У самой подворотни я, наконец-то, нащупал в кармане связку ключей с брелком-фонариком, и посветил в чернеющий каменный зев. Вы помните детские шутки, когда, перед кем-нибудь из друзей, в темноте, неожиданно подсвечиваешь свое лицо с заранее изображенной на нем страшной гримасой? Во-о-о-т. Конечно, страшной гримасы я не увидел, но и добродушно-симпатичным небритого верзилу с бейсбольной битой не назову.
Вообще-то, бегаю я довольно быстро. Подвело меня незнание местности. Я рванул от подворотни, перескочил через шаткие мостки над разрытой траншеей и с разгону влетел в какой-то закуток, оказавшийся глухим тупиком хоздвора ЦУМа. Кругом были сплошные стены, пара темных окон с частыми решетками и ворота какого-то безумно высокого гаража. Я сам себя загнал в западню.
Три персонажа, не спеша, двигались ко мне. Один, немолодой и пузатый, помахивал битой, второй нес биту на плече. Подручных средств у третьего видно не было, но это не сильно успокаивало.
Мне почему-то вспомнилась психическая атака каппелевцев, и жутко захотелось нажать на гашетку пулемета, или хотя бы затянуть перед смертью нечто патриотическое. Как назло, ни одной революционной песни на ум не приходило. И тогда я запел дурным голосом то, что в мою шальную голову пришло:
Моя песенка задела всех троих. Они порывисто шагнули в мою сторону, и я, собираясь дорого продать свою жизнь, то ли заорал, то ли зарычал. Истово, как загнанный зверь. Мои акустические способности их впечатлили – бандюки так же дружно, хором, шагнули назад. Руки с битами опустились, а самый худой и нервный развернулся и дал деру.
Я, конечно, страшен в гневе, но не до такой же степени. Чтобы мне на слово верили. Или на рык. Но кто из нас сразу же в состоянии разоблачить хорошо выглядящую лесть? Я уже было хотел на бис опять что-нибудь прорычать, но опоздал. Рот открыл, а напрячь голосовые связки не успел. За меня это сделал кто-то другой. Причем напряг не мои связки, а собственные. И от этого звука у меня самого́ любимая левая лопатка покрылась изморозью, а волосы привстали, будто их волосяной президент на голову пожаловал. Хотя, вероятнее всего, волосы просто хотели получше разглядеть источник этого жуткого рыка…
Все, совершенное тобой, к тебе же вернется.
Я обернулся и, старательно перебирая всевозможные варианты звучания буквы «ха», безуспешно пытался что-нибудь выговорить. Ибо в метре от меня стоял огромный пес с башкой, большей моей собственной раз в шесть-восемь. Все части, к башке прилегающие, тоже как-то не стимулировали желание срочно вступить в «Общество защиты животных».
Пес на меня никакого внимания не обращал. Видимо, его вкусовым качествам как нельзя лучше соответствовали именно мои недруги. Собачка угрожающе прыгнула вперед и остановилась одной лапой на крышке люка. Крышка, вспомнив проезжающие по ней время от времени груженые фуры, издала соответствующий этим событиям звук. Он прозвучал эквивалентом забивания гвоздей в крышку гроба всей гоп-компании. Однако, не все трезво оценили возникшую ситуацию.
– Ишак тебя нюхал! Я твой дом труба шатал! – пошел на меня рассерженный пузатый, бесстрашно глупо не замечая бегемота Баскервилей и подняв над головой биту.
Бита не успела прочертить дугу и была схрумкана, как сладкая соломка. И даже, как мне показалось, с некоторым аппетитом. У клоуна в зеленом галстуке, видимо, были серьезные неполадки с инстинктом самосохранения, и он попытался ударить Собаку ногой.
Как и следовало ожидать, друг человека такое оскорбление сносить не стал, и легким движением челюстей отхватил нехорошему дяде правую половину седалища – буквально. У меня в голове даже зазвучали слова из песни А. Новикова: «Кровь хлестала из разорванной щеки», и я лихорадочно пытался заменить «щеку» на более подходящее случаю слово. И еще подумалось, что, отныне, чтобы сидеть на попе ровно, дяде придется таскать с собой подушечку для правой стороны своего растерзанного багажника.
После такой наглядной демонстрации звериных челюстей, бандюки растворились, как темная и необразованная нечисть после хорошей молитвы. За хорошую молитву впору было приниматься и мне, потому как пес не стал догонять свой ужин, а обернулся в мою сторону. Изморозью покрылась моя вторая лопатка.
