— Там-то как раз все в порядке, — заверил ее Омельченко. — Я попросил Александру Васильевну собрать всех заведующих секторами. Они все всё правильно поняли, обсудили без лишних эмоций — и решили работать как работали. План исследований на этот год есть, на следующий почти сверстан. Ни одна тема, ни одно направление сворачиваться не будет… А еще я их убедительно просил не заниматься самодеятельностью, не устраивать доморощенных расследований. Игорь там особенно рвался на смертоубийственные подвиги. Пришлось окоротить — этим, мол, займутся другие.
— Да-да, он парнишка горячий… Ну что, ребята, еще по кофе?
Щетинкин замахал руками.
— Нет-нет, Лизавета, хватит! Уже из ушей течет… Давайте-ка наметим план на завтра, и я пошел домой.
— Хорошо, Сережа, — кивнула она. — А тебе, Боря, я в кабинете постелю. Итак, что завтра?
Назавтра Щетинкин предполагал пригнать с утра «москвич», он уже на ходу, а потом продолжить работу по линии МВД. «Там еще кое-какие интересные возможности просматриваются», — сказал он, не вдаваясь в подробности.
Сама Лиза намеревалась поговорить с секретарем горкома, а уж потом действовать по обстоятельствам. Может, постарается пробиться на прием к председателю КГБ — с соответствующим запросом, может, начнет, как положено, со своего райотдела милиции. Его-то в любом случае не миновать.
— Ну а мне, ребята, здесь уже делать нечего, — выслушав их, сказал Омельченко. — Толен забронировал мне на завтра билет до Новосибирска. Прозондирую почву там, потом в Москве. Я бы, может, рванул сразу в столицу, да Наиль высказал здравую мысль. Намекнул на возможные провокации против нас с вами — после инцидента с Шишком. А в отношении лично меня прямым текстом сказал, что могут запросто найти в моем багаже, к примеру, опиум или анашу. Или что похуже.
Лиза и Щетинкин переглянулись.
— А что, с них станется. Представь, какой подарок: директор НИИ из Академгородка — наркокурьер!.. До конца жизни не отмоешься.
— Вот-вот!.. То ли она шубу украла, то ли у нее украли — но что-то такое было. Надо, мол, от нее подальше держаться.
В прихожей попрощались.
— Звони ежедневно, — наказал Щетинкин Омельченко, потом повернулся к Лизе: — А ты, Лизавета, главное, не сомневайся — сообща мы Пашу вытащим.
Бодрясь и друг друга успокаивая, они прекрасно отдавали себе отчет, что раз они взялись за такое дело, им всем вместе и каждому по отдельности придется нелегко. И понимали, что будет наверняка гораздо тяжелее, чем они сейчас себе представляют.
Но отступать никто не собирался. И они это твердо знали и абсолютно в это верили.
Знать бы, где счастье лежит, прохлаждается, дожидается хорошего человека!
На содержимое бутылки абрикосовой настойки под поэтическим названием «Золотая осень» Саня Галин не очень надеялся, так — горло промочить. Душа требовала более серьезных напитков, а с этого особого кайфа не поймаешь, только губы в липком сиропе испачкаешь. Хотя бутылка выглядела солидно, ноль восемь, и запечатана была не обычной полиэтиленовой пробкой, а хитро засургучена, и что-то наподобие печатей на сургуче имелось, даже смешно было, что кому-то в голову пришло жидкость крепостью семнадцать градусов печатями охранять.
Впрочем, Саня в детали не вдавался, вбежал в летнюю кухню, нетерпеливо сунулся в стол, где, по его предположениям, стакан должен храниться, и даже чуть не заплакал, обнаружив, что стакана там нет. Бывает же в жизни невезуха! Он совсем уж было нацелился хлебнуть из горла, но тут, слава богу, стакан обнаружился на подоконнике. Сам же вчера, когда с кумом портвейн хлебали, туда его и поставил. Или кум это сделал? Хорошо, в тарелку с килькой не попал!
Вспоминать, как оно было, Галин не стал, а уселся за стол, поставил рядом стакан и взялся бутылку откупоривать. Стакан был немного залапанным, так чего ж удивляться, если тара в постоянной работе!
Сургуч он отбил, но пробка долгое время не поддавалась, и Саня просто протолкнул ее внутрь.
— Осторожнее! — басом сказали из бутылки. — О, Аллах, спаси от таких освободителей!
После чего из бутылки потянул легкий дымок, который быстро собрался в небольшую сизую тучку, пронизываемую маленькими ветвящимися молниями.
Облачко сформировалось в полного бородатого мужика, одетого в полосатый халат и зеленую чалму. На ногах у мужика были странного покроя туфли с загнутыми носами. — Слушаю и повинуюсь, — с утомленным видом сказал мужик.
— Ты кто? — изумился Саня, заглядывая на всякий случай в бутылку. Как и ожидалось, бутылка была пуста. Вылакал бородатый сиделец! Ни глотка не оставил!
— Я джинн огня Абрахман Юсуф Аббадин эль Маджири, — сказал бородатый, вися в воздухе. — Проклятый маг Давуд аль Хозри запечатал меня в этот сосуд. Тысячелетия я провел в этой бутылке, меняя страны вслед за ее владельцами. И никто, понимаешь, никто не рискнул ее открыть, шайтан забери их души! Но пришел ты, и вот я на свободе. Приказывай, господин!
