– А ведь он прав, Дживс, – вынужден был признать я. – Может быть, полицейское расследование ни к чему и не приведет, однако разговоров будет много, мы и опомниться не успеем, а весь свет уже будет знать, что сэр Родерик бродил ночью по округе с вымазанным сажей лицом. Все местные газеты подхватят эту историю. Услышит какой-нибудь репортеришко светской хроники, они вечно толкутся в «Трутнях», ушки на макушке, вынюхивают что-нибудь жареное о знаменитостях, и уж тогда пиши пропало, лучше бы старику Глоссопу отсидеть десяток-другой лет в Дартмуре или любой другой тюрьме.
– Нет, сэр, волноваться не стоит. Полицейские найдут арестованного в сарае. Я бы предложил занять место сэра Родерика вам.
Я обомлел.
– Мне?!
– Когда настанет время вести обвиняемого к его светлости, чрезвычайно важно – позвольте мне это особо подчеркнуть, сэр, – чтобы в сарае был обнаружен заключенный с черным лицом.
– Но я совсем не похож на старика Глоссопа. У нас разное сложение, я стройный и изящный, а он… впрочем, не хочу говорить ничего, что умалило бы достоинства человека, связанного с теткой моего старого друга узами более нежными, чем… в смысле, поймите же, ведь при самом буйном воображении его не назовешь ни стройным, ни изящным.
– Вы забываете, сэр, что арестованного видел один только констебль Добсон, а его уста, как я уже сказал, будут немы.
Да, правда. Я и забыл.
– Так-то оно так, Дживс, но, черт возьми, хоть я всем сердцем желаю подарить этому страждущему дому мир и покой, мне совсем не улыбается перспектива отсидеть пять лет за взлом в кутузке.
– Этого вам ни в коем случае не следует опасаться, сэр. Строение, в которое в момент задержания пытался проникнуть сэр Родерик, – ваш собственный гараж, сэр.
– Нет, Дживс, погодите. Ну вы сами подумайте, вникните поглубже, призовите на помощь здравый смысл – чтобы я да безропотно позволил арестовать себя за попытку войти в свой собственный гараж, а потом тихо, как мышь, просидел всю ночь взаперти, в сарае? Разве кто-нибудь такому поверит?
– Этому должен поверить один только сержант Ваулз, сэр. Что может подумать констебль Добсон, не имеет значения, тем более что уста его будут немы.
– Ваулз ни за что не поверит.
– Еще как поверит, сэр. По-моему, он вообще считает, что вы имеете обыкновение ночевать в сараях.
Чаффи издал радостный вопль:
– Ну конечно! Он просто решит, что ты опять надрался.
Я надменно оледенел.
– Вот как? – сказал я, и если вы уловили в моем тоне что-то, кроме сарказма, я буду очень удивлен. – Значит, мне суждено фигурировать в анналах Чаффнел-Риджиса в роли горчайшего из всех известных пьяниц?
– Может быть, он подумает, что Берти просто чокнутый, – предположила Полина.
– Ну да! – подхватил Чаффи и с мольбой воззвал ко мне: – Берти, ведь все висит на волоске, неужели ты хочешь сказать, что тебе не наплевать на идиота, который считает тебя…
– …слегка придурковатым, – завершила Полина.
– Именно, – подтвердил Чаффи. – Я знаю, ты согласишься. Господа, это же Берти Вустер! Что ему какие-то мелкие временные неудобства, если надо спасти друзей? Он всегда готов прийти на помощь.
– Прийти? Нет, он бросается всем помогать без зова, – подхватила Полина.
– Сломя голову, не разбирая дороги, – вторил Чаффи.
– Я всегда считал его прекрасным молодым человеком, – сказал папаша Стоукер. – Помнится, именно так и подумал, когда познакомился с ним.
– И я так подумала, – сказала леди Чаффнел. – Он совсем не похож на нынешних молодых людей.
– Мне нравится его лицо.
– Мне всегда нравилось его лицо.
Голова у меня слегка закружилась. Не часто я получаю такую великолепную прессу, еще немного – и я бы не выдержал напора этой грубой лести. Я сделал слабую попытку выставить ему преграду:
– Постойте, послушайте…
– Я учился с Берти Вустером в школе, – разливался Чаффи. – Люблю вспоминать те времена. Сначала в частной школе, потом в Итоне, а потом и в Оксфорде. И знаете, его все любили.
– За его необыкновенную отзывчивость и доброту? – спросила Полина.
– В самую точку: за его необыкновенную отзывчивость и доброту. За то, что он готов был в огонь и в воду, если надо помочь другу. Хотел бы я получать по фунту каждый раз, как он отважно брал на себя вину за чьи-то каверзы и проделки.
– Потрясающе! – воскликнула Полина.
– Ничего другого я от него и не ожидал, – сказал папаша Стоукер.
– И я не ожидала, – подтвердила леди Чаффнел. – Каков человек в детстве, таков он и в зрелые годы.
– Видели бы вы, какая отвага сверкала в его больших голубых глазах, когда разъяренный директор…
Я поднял руку.
– Довольно, Чаффи, – сказал я. – Остановись. Так и быть, я подвергнусь этому омерзительному испытанию, но при одном условии: когда оно кончится, я должен по-человечески позавтракать.
– Тебе подадут лучшее, что только можно найти в Чаффнел-Холле.
Я строго посмотрел на него:
– Копчушки?
– Целый косяк копчушек.
– Тосты?
– Высоченную гору тостов.
– Кофе?
– Кофейник за кофейником.
Я наклонил голову.
– Смотри же, ты обещал. Идемте, Дживс. Я готов следовать за вами.
– Благодарю вас, сэр. Вы позволите мне высказать соображение?..
– Да, Дживс?
