В ноябре Ларбо получил от Джойса бесценный подарок для своей лекции — ту самую классическую схему, где расписаны эпизоды и их гомеровские параллели вкупе с характеристиками той литературной техники, которая была использована для каждого из них. И тогда же в большом письме он обсуждает с Ларбо свой метод. Ларбо предложил для него название, подсказанное романом Поля Бурже «Космополис» (1893) — «monologue intériuer», внутренний монолог. Джойс утверждал, что в оформившемся и устойчивом виде его использовал все тот же Эдуар Дюжарден в романе «Лавры срублены»; там, писал он, с первых же строк читатель ощущает себя погруженным в мысли главного героя, прерывающиеся, отвлекающиеся, сбивчивые, и это развертывание пришло на смену традиционному повествованию о действиях или окружении персонажа.
Андре Жид позже будет утверждать, что прием или даже весь метод сложился из техник Достоевского, Браунинга и Эдгара По. Но в конце концов прародителем признан Дюжарден, а имянарекателем — Уильям Джеймс. Впоследствии Дюжардена полюбили и Ларбо, и Уильям Карлос Уильямс, а в 1931 году Дюжарден сам выпустил книгу под названием «Внутренний монолог». Джойсу он прислал хвалебное письмо, а Джойс надписал ему экземпляр «Улисса». В ответе он называл Дюжардена «мэтр», а роман его «вечнозеленым». Но множество исследователей сходятся в том, что значимость и популярность метод внутреннего монолога обрел только после гигантской работы, проделанной Джойсом. Тем не менее он делал все, чтобы книга Дюжардена стала известной, и предлагал перевести ее на английский, чтобы воздать ему по заслугам и доказать, что он не реликт прошлого века, а провозвестник новой литературы. Стюарт Гилберт сделал английский перевод, встреченный с интересом и одобрением.
Возможность извлечь денежную выгоду для Джойса из вечера-лекции Ларбо была подсчитана Сильвией и Адриенн, намеренными даже перевести и прочитать вслух куски из «Улисса», но времени для этого у них уже не было. Всё же они нашли Жака Бенуа-Меше, двадцатилетнего музыканта, умницу и поклонника Джойса. Он с радостью взялся за работу, которая соединяла его с любимым автором. Позже он напишет, что жизнь сводила его с несколькими гениями, но никто не вызвал такого твердого и определенного ощущения человеческой гениальности, как Джойс, — он мог ничего не говорить и все равно вызывал это ощущение. «В нем было нечто беспредельное и избыточное, вдобавок к огромному достоинству. Это был Просперо из „Бури“ Шекспира».
Бенуа-Меше для точного перевода «Пенелопы» понадобилась та же схема всего «Улисса». Но Джойс показал ему лишь отрывки, добавив полушутя, что вставил в книгу столько загадок и головоломок, что профессорам хватит на много-много лет, и не хочет оставаться без гарантии бессмертия. Переводчик мягко настаивал, и Джойс все же дал ему ее, а затем набросок увидела Сильвия Бич, потом доверенные друзья, и потаенный машинописный листок, правда не целиком, в 1931 году долетел до книги Стюарта Гилберта «„Улисс“ Джеймса Джойса». Многие критики, зная о существовании этого сказочного документа, выпрашивали его прежде, но безрезультатно. Кстати, был человек, которому Джойс послал его раньше всех — видимо, потому, что хотел, чтобы именно он оценил замысел во всей полноте. Это был Карло Линати, друг и итальянский переводчик Джойса, впоследствии именно он перевел «Улисса».
Ему Джойс еще в 1920 году послал эту схему и довольно подробный по тем временам комментарий: «Это эпос двух рас — ирландской и израильской и в то же время цикл человеческого тела, так же как и небольшая история одного дня. Характер Улисса всегда зачаровывал меня — еще мальчишкой. Вообразите, пятнадцать лет назад я начал его с рассказа для „Дублинцев“! Семь лет я работал над этой книгой, будь она проклята. Это еще и краткая энциклопедия. Моим намерением было перенести миф sub specie temporis nostri[131]. Каждое приключение (а также каждый час, каждый орган, каждый вид искусства — все они переплетены и породнены в цельной структурной схеме) не только обусловливает, но и создает свою собственную технику. Любое событие есть еще и, так сказать, отдельная личность, хотя из личностей и состоит…»
На просмотр и утверждение текст Бенуа-Меше отдали Леону Полю Фаргу, который тоже начинал закрепляться в компании Джойса. Он умудрялся шокировать своими рассказами даже самого мэтра — правда, скорее потому, что не стеснялся и женского присутствия. Фарг, сам большой мастер словесной игры, напредлагал столько вариантов, что к 5 декабря перевод закончить не удалось. Для «Сирен» нашли американского актера Джимми Лайта, который собирался прочесть их по-английски, мелодекламируя. Еще вечером накануне лекции Сильвия Бич слышала, как молодой актер повторяет: «И у дверей глухой Пэт, лысый Пэт, очаеванный Пэт, слушал…», а Джойс негромко правит ритм фразы. А тут и Ларбо, закончивший к 6 декабря свой текст, решил внести добавочные правки в перевод. В эту ночь мало кто спал.
