— Ну, во-первых, она уже не в гэбэ. — Мгиви снова уселся в кресло, развернул журнал. — Во-вторых, все её матери были Главные Колдуньи. А в-третьих, в ухе у неё Оберег Хранителей. Так что я бы от неё держался подальше… — И он мечтательно щелкнул пальцем по нежной ляжке «мисс февраль». — Вот бы с кем… посидеть в одиночке…
Волоокая мисс была темнокожей.
— Значит, коррекции, хранители, обереги, колдуны… а Краев пусть загибается. — Фраерман с чувством выругался и глянул на будильник. — Ладно, проехали. Пошли жрать, а то дорогие гости с голоду помирают. Смокинг можешь не надевать…
— Мне эти твои фашисты… — оскалился Мгиви. — Их счастье, что они приехали к тебе. С ними не за одним столом сидеть, их резать надо. Строгать на куски!
Всё же иногда чувствовалось, что вырос он в джунглях.
— За что ты их так? — удивился Фраерман. — Они что тебе, в щи насрали? Так там каша будет. От Ерофеевны. С нутряным салом…
— Да при чём здесь каша? — возмутился негр. — Помнишь страшное заклятие, которое висело на мне двадцать лет? Так вот, чёртовы фашисты приехали забрать то, что принадлежит мне. Выстраданное, заслуженное, моё по праву. По праву знания, воли и крови!
Последние слова он произнёс с ненаигранным пафосом, гордо расправив грудь. Чудны дела Твои, Господи: в эти мгновения из внешней оболочки невзрачного Мгиви словно бы выглянуло совсем другое существо, исполненное величия и могущества.
— Ну как знаешь, — отчаявшись что-либо понять, отмахнулся Фраерман. Взял рацию и вызвал Кондрата Приблуду. — Третий, это первый, доложи по фрицам… Что, уже рассаживаются? Ладно, сейчас буду. А ты подгони-ка баландера ко мне… все по классу А… Ландорики,[125] балагас,[126] чайковского пусть замутят… Нет, каши не надо. И бухалова тоже. У нас и без него весело…
Прозвучало это с нескрываемой горечью. Мгиви не ответил. Он всё ещё стоял неподвижно, глядя куда-то вдаль, сквозь стену палатки. Матвею Иосифовичу оставалось только догадываться, что он там видел…
В палатке Краева было тихо, точно в покойницкой. В общем-то, хозяин дома больше всего именно покойника и напоминал. Тихон свернулся у его шеи, Варенцова, сидя на скамеечке, пыталась и не могла проглотить застрявший в горле липкий комок.
«Вот так. А ведь думала, что еду на праздник…»
Это она поначалу старалась что-то делать, кричала то о «Скорой помощи» и врачах, то о Николае Ильиче и Марьяне… а потом не то чтобы успокоилась — унялась. Краев лежал исхудалый и страшный, с лысым шишковатым черепом, сухими пергаментными губами и… этими оттопыренными ушами…
Варенцова всхлипнула и не удержалась, заревела. Судорожно, беззвучно, взахлёб… «Нет, нет, нет, всё будет хорошо! — Вытерев глаза, она всё-таки проглотила удушливый ком и что было сил стиснула кулаки. — Он справится, справится, справится…»
Как она жалела сейчас, что не умеет молиться. И одновременно — о том, что могло случиться и не случилось с нею однажды ясным июньским вечером, верно, лет тридцать пять назад…
