Отцепив от пояса объемный кожаный кошель, инкрустированный жемчугом, он развязал горловину и, достав горсть монет, отсчитал сто дукатов.
– Возьми! Если у тебя будет что-нибудь похожее, неси непременно мне! Всегда отыщешь во мне благодарного покупателя.
– Не переживай, Скамучья, я так и сделаю, – не скрывая удовольствия, проговорил мессэр и положил в карман деньги. – Поверь мне, тебя ожидает сюрприз.
Расставшись с башмачником, довольный Пьеро быстрым шагом заторопился к карете.
– Так куда мы теперь? – спросил слуга, взяв поводья.
– Ты знаешь, где находится мастерская Верроккьо? – спросил Пьеро.
– Андреа дель Верроккьо? – почтительно переспросил слуга.
– Его самого.
– Знаю. Около Палаццо Веккьо.
– Вот и поезжай туда.
Встряхнув поводьями, слуга поторопил лошадок.
– А ну, пошли! Застоялись, черти!
Кучер аккуратно проезжал по узким улочкам города, порой они бывали настолько узкими, что бока кареты едва не касались стен домов. Прохожие, встречавшиеся на пути, предусмотрительно прятались в подъездах, во дворах. Еще через полчаса показалась зубчатая башня Палаццо Веккьо.
– Приехали, хозяин, – объявил Морицио.
Пьеро вышел из кареты и направился под арку в небольшой каменный пристройке огромного серого здания, где располагалась мастерская знаменитого художника.
Андреа дель Верроккьо оказался мужчиной крепкого сложения немногим за сорок лет. Одет он был не без изыска: в темно-синий камзол, отороченный внизу бархатной ленточкой; могучую шею обтягивал плотный ворот с большой золоченой пуговицей. Крупный с горбинкой нос контрастировал с тонкими бесцветными губами; лоб у маэстро был высокий, прорезанный грубоватыми длинными морщинами; брови слегка нависшие, из под них на собеседника взирали зеленовато-серые глаза.
Во внешности художника не отмечалось ничего значительного, да и одеждой он не особенно отличался от жителей квартала. Глядя на него, трудно было поверить, что он один из самых именитых художников Италии. Именно ему заказывали бюсты и портреты наиболее выдающиеся граждане Флоренции. Именно в его мастерской изготавливали резные саркофаги для герцогского семейства Медичи. Именно его руками был отлит крест, украшавший Флорентийский собор. Именно он написал картины «Благовещение» и «Крещение Христа».
– Ты помнишь, два года назад мы с тобой как-то говорили о моем сыне Леонардо? – спросил Пьеро у художника.
Леонардо удивленно перевел взгляд на отца. Ему всегда казалось, что его отец человек значительный, пользующийся в обществе немалым влиянием и уважением, но сейчас в его голосе слышались откровенные заискивающие нотки.
– Что-то припоминаю, – слегка покачав головой, Верроккьо безо всякого интереса посмотрел на смущенного Леонардо. – Кажется, ты говорил, что он умеет неплохо рисовать.
– В Винчи он лучший художник, – не без гордости ответил Пьеро.
Тонкие губы мастера разошлись в снисходительной улыбке.
– Да, конечно. Винчи… Мне приходилось там бывать по делам. Но вот если бы он стал лучшим художником Флоренции, тогда бы можно было сказать, что он лучший художник Италии. – И, чуть задумавшись, добавил: – А может быть, даже во всей Европе. Что ты умеешь рисовать, мальчик? – спросил мастер безо всякого интереса.
– Я люблю рисовать природу.
– У него хорошо получается рисовать животных, – добавил Пьеро.
– Животных, говоришь? – задумался художник. – Вот тебе бумага, вот тебе уголь, нарисуй мне лошадь.
Леонардо пододвинул к себе лист бумаги, взял заточенный кусочек угля и быстро нарисовал лошадь, вставшую на дыбы.
Андреа дель Верроккьо с интересом принялся рассматривать рисунок.
– Однако неплохо! Вижу, что ты весьма наблюдательный. Если ты будешь много работать, из тебя может получиться великолепный мастер, – в голосе Верроккьо прозвучала теплота.
– Так что ты скажешь, Верроккьо?
– Я беру его в ученики. О жилье тебе не стоит беспокоиться, пусть живет в моем доме. Места хватит. И надо же кому-то растирать для меня краски, – широко улыбнулся Андреа дель Верроккьо, показав крепкий ряд зубов. – Как ты говоришь, тебя зовут?
– Леонардо да Винчи.
В последующие сутки была допрошена еще сотня свидетелей: вахтеры и охранники, дежурившие в день ограбления в музее; рабочие, занимавшиеся покраской фасада; копиисты, которых, как выяснилось, в музее было несколько десятков, однако дело так и не сдвинулось с места.
Комиссар Марк Лепен нервно глянул на часы, а потом подошел к окну и посмотрел на Вандомскую площадь, по которой, распугивая беспечных прохожих, проносились лихачи; на туристов, разгуливающих по тротуару; на колонну, стоявшую в центре площади, воздвигнутую Наполеоном в честь победы при Аустерлице. И тяжело вздохнул: остается лишь только пожалеть о том, что более не рождался такой человек, как Бонапарт. Мелковатый пошел народец. Повыродился!
Газовые фонари, полыхая неровным темно-желтым светом, бросали тени на аккуратно выложенную брусчатку.
В дверь легонько постучали.
– Войдите, – сказал префект полиции, отходя от окна.
