Той же зимой Голсуорси познакомился с молодым писателем Д. Г.Лоренсом[106]. Лоренс к тому времени опубликовал уже самые значительные свои романы, среди них «Сыновья и любовники» (1913) и «Радуга» (1915). Голсуорси нашел Лоренса «человеком интересным, но принадлежащим к тому типу, с которым мне трудно найти общий язык. Он поглощен собственным «я». Мертвые глаза, рыжая борода, длинное, узкое бледное лицо. Странный тип». Чувство неприязни было взаимным, о чем можно судить по довольно едкому эссе, написанному Лоренсом о Голсуорси: «После появления романа «Усадьба» мы видим, как мистер Голсуорси уверенно идет по проторенной дороге, надежно защищенный комфортом, богатством и славой... По крайней мере он не увяз в болоте и не заблудился в поисках новых троп...»[107]
Голсуорси также часто встречался со своими старыми товарищами по перу, в том числе с Конрадом, Массингэмом, У. В. Льюкасом и Джеймсом Барри. Порой супруги Голсуорси устраивали обеды в «Автомобильном клубе», в который, как пишет Ада в своем дневнике, «Джон непонятно зачем однажды вступил».
Закончился год одним из наиболее странных событий в жизни Голсуорси – ему был предложен дворянский титул, к обладанию которым писатель совсем не стремился. Рождество 1917 года Голсуорси проводили в Литтлхэмптоне, Джон работал над новым романом под названием «Путь святого» и писал серию очерков под общим названием «Гротески». Накануне Нового года, когда они встретились с друзьями и обсуждали «проблемы нации», Голсуорси получил телеграмму от премьер-министра Ллойд-Джорджа. «Пожалуйста, телеграфируйте мне, согласны ли Вы принять дворянский титул». «Я ответил: «Выражаю глубокую благодарность, но чувствую, что должен отказаться». Когда наши гости ушли, я рассказал обо всем А., и мы отправились спать, волнуясь, как бы мой ответ не пришел слишком поздно (sic!), но в уверенности, что молчание не будет принято за согласие». 1 января Голсуорси продолжает свой рассказ в дневнике: «Они приняли молчание за согласие. К моему ужасу, мое имя появилось в списке титулованных к Новому году особ. Я немедленно телеграфировал Ллойд-Джорджу: «Я настаиваю на своем отказе и дам свои возражения через прессу». Мы провели очень беспокойные сутки. Я всегда считал и говорил, что ни один художник не должен быть озабочен титулами и другими подобного рода поощрениями. Он должен оставаться чистым и независимым. Мы с Адой написали вместе множество писем нашим друзьям, сообщая им о происшедшей ошибке».
Джону казалось, что, если он примет оказанную ему честь, он изменит своим принципам, к тому же он чувствовал, что так же воспримут это событие и близкие ему люди: «Мы провели очень неприятный день, представляя себе, как наши друзья рыдают и скрежещут зубами». Несколько следующих дней они отвечали на пришедшие 175 писем и телеграмм. «Мы прекрасно провели время здесь у моря, несмотря на бурный поток писем, сначала с поздравлениями moderato[108], затем с поздравлениями con molto brio[109]«, – писала Ада Моттрэму. «О да! Множество людей написали леди Голсуорси, но я отправила более 200 писем, сообщая им о недоразумении, так что теперь они в курсе дела». (Можно предположить, что сама Ада с удовольствием стала бы леди Голсуорси и была разочарована отказом мужа, хотя в то время и одобряла его взгляды.)
Хотя Голсуорси и настаивал, что это совершенно другое дело, – но одиннадцать лет спустя он принял орден «За заслуги»[110]; конечно, это было более подходящей наградой для писателя, но все же и он отступился от принципа, что «литература – награда сама по себе». Интересно, принял бы он орден в 1918 году, а дворянство в 1929-м?
Серия сатирических эссе «Гротески», которые Голсуорси сначала хотел опубликовать под псевдонимом, в результате стала последним разделом в сборнике «Еще одна связка». Эти эссе, пронизанные скрытой горечью, уже тогда показали современникам, что Голсуорси идет «не в ногу» со своим временем, поэтому, как писатель и мыслитель, он был принесен в жертву новым богам. Действие этих эссе отнесено на тридцать лет вперед, в 1947 год, когда на землю спускается Ангел Эфира и путешествует по ней в сопровождении гида. Они посещают биржу, едут в деревню, присутствуют на бракоразводных процессах, попадают в мир искусства и т. д. и разочаровываются во всем увиденном:
« – А опер и пьес теперь нет?– спросил Ангел...
– В прежнем, полном смысле этого слова – нет.
Они исчезли к концу Великой Заварухи. – Какая же теперь есть пища для ума?» «...Назначение искусства, наконец-то полностью демократизированного, – сводить все к одному уровню, теоретически – самому высокому, практически – самому низкому».