По всей видимости, путешествие по Америке продолжалось благополучно. В Санта-Барбаре они остановились на ранчо «Сан-Исидро», и здесь Голсуорси имел возможность писать по утрам в «залитой солнцем тихой хижине», а днем они долго гуляли. Однажды они отправились на целый день в восемнадцатикилометровый поход к горе Ла-Камп-Фраиль, но так и не смогли подняться на вершину. На обратном пути «он нашел уединенный ручей, в раздражении на клещей сбросил с себя одежду и с наслаждением бросился в воду. Когда он вылез на берег, на нем было еще больше клещей, чем до того». Клещи были не единственной опасностью, которой они подверглись в Санта-Барбаре, им довелось пережить и небольшое землетрясение. «Это случилось глубокой ночью, я не спала из-за приступа астмы, когда начались характерные толчки. Это было похоже на то, как если бы под домом возился огромный зверь: с каждым толчком дом кренился из стороны в сторону. Только я сказала: «Еще один толчок, и мы погибнем», как тряска уменьшилась, а затем и прекратилась вовсе». Из Санта-Барбары они поехали в Вашингтон, который нашли очень приятным и гостеприимным городом. У них здесь было множество дел, начиная от посещения бейсбольного матча: «Ну и ну! Ужасно любопытное, невиданное дотоле сборище беспородных жеребцов» – до присутствия на заседании комиссии по расследованию крушения «Титаника»: «публика возбужденно искала виноватого, на которого можно было бы обрушить всю ответственность за случившееся». Свое путешествие они закончили в Нью-Йорке, где познакомились с Теодором Рузвельтом: «Он очень живой, но, с моей точки зрения, в нем нет обаяния». 9 мая они присоединились к супругам Мюррей, сели на борт лайнера «Балтика» и отплыли в Англию.
Хотя Ада восстановила душевное равновесие и прибавила в весе, Джон все еще чувствовал себя крайне несчастным; это видно из тех длинных писем, которые он регулярно писал Маргарет Моррис. Это самые интимные письма из всех, которые он когда-либо писал, полные надежд и дурных предчувствий, надежд на то, что Маргарет сможет принять участие в пьесах, над которыми он работал или собирался работать. С борта «Кампании» он жаловался на «ужасное однообразие, особенно невыносимое, когда мысли и так не очень веселые», и что «невозможно ничем заниматься – только предаваться грустным размышлениям». Именно Маргарет он живописал, какое впечатление произвели на него Америка и американцы. «Это (Нью-Йорк) очень странное место, и люди здесь очень странные. На улицах встречаешь толстых, неуклюжих, каких-то недоразвитых мужчин на слабых ногах со ступнями широкими и плоскими и расставленными под таким странным углом, что, кажется, эти люди не способны бегать. Мне нравится, когда ноги принадлежат живому существу, которое умеет ими управлять. Женщины в целом выглядят более живыми, чем мужчины». «Люди... стремятся к стандартам и слишком торопятся внедрить их. Все в Америке захватывается и проглатывается прежде, чем кто-либо поймет, из чего это сделано и для чего предназначено; результатом является несварение желудка».
Он также делился с ней своими идеями и взглядами:
«Религия кажется мне таким обманом. У меня есть собственные прекрасные теории мироздания, частью которого являюсь я сам. Я постоянно ощущаю, какой необычайно сильной является просто эгоистичная жажда жизни – настолько, что почти каждый из нас считает, что все, что находится вне его, не имеет никакого значения. Я помню, что мальчиком у меня часто появлялось чувство, что, если человек умирает, вместе с ним должен умереть и исчезнуть весь мир – что все существует ради одного человека».
В этих письмах ощущается постоянная забота о ее счастье и тревога из-за грусти, которую он в ней оставил. «Я очень хотел бы – я хотел бы этого. Вы не должны быть несчастной – Вы слышите меня, моя дорогая, – Вы не должны, потому что это делает меня еще несчастнее».
Из этих писем становится совершенно ясно, сколь близкими и доверительными были отношения между Голсуорси и Маргарет Моррис – что-то похожее на то, что было у него с Адой в самом начале их романа и больше никогда и ни с кем. Но эти же письма знаменуют собой и конец близости между ним и Маргарет. Мисс Моррис отмечает в своей книге, что после возвращения Голсуорси в Англию в мае 1912 года тон его писем значительно изменился. Он больше не обращался к ней «Мое дорогое дитя», а просто «Милая Маргарет», и в последних его письмах нет той теплоты, которая была характерна для его писем из Америки. Вернувшись в Англию, Голсуорси утвердился в своем решении не видеться с ней. «Я испугалась: он постепенно, но решительно изгонял меня из своей жизни».