Джон Р. Р. Толкин. Письма полностью

А рассуждения свои веду я главным образом вот к чему: разумеется, все эти вещи более-менее записаны. Во «Властелине Колец» практически не найдется ни единой ссылки на то, чего на самом деле не существует^{227} на его собственном плане (плане вторичной реальности, или реальности вторичного творчества): т. е. чего не существовало бы в записанном виде. «Сильмариллион» предлагался для публикации много лет назад, и был отклонен. Но даже такие неприятности порою оборачиваются благом. Результатом стал «Властелин Колец». Хоббитов уже приняли с распростертыми объятиями. Да я и сам их полюбил, поскольку люблю заурядное и простое не меньше, чем благородное, и ничто так не растрогает моего сердца (превыше всех страстей и горестей мира), как «облагораживание» (от Гадкого Утенка до Фродо). Я взял хоббитов за основу. И понял, что мне назначено это сделать (как сказал бы Гандальв^{228}), поскольку, без всякой задней мысли, в «рекламке» для обложки «Хоббита» я упомянул о времени между Древними Днями и Владычеством Людей. Из этого возникло и «недостающее звено»: «Низвержение Нуменора», — высвобождая некий скрытый «комплекс». Ибо когда Фарамир говорит о своем видении Великой Волны, говорит он от моего имени. Это видение и сон неизменно пребывали и пребывают со мною; их унаследовал (как я обнаружил совсем недавно) один из моих сыновей[315].

Однако таков был успех — (не финансовый, нет: затраты потребовались огромные, а сегодня никто не купит книгу, если ее можно одолжить: я до сих пор не получил ни фартинга^{229}) — «Властелина Колец», что гадкий утенок превратился в издательского лебедя; а меня просто терроризируют, требуя, чтобы я привел в порядок «Сильмариллион» и что угодно еще!

Уважаемый мистер Стрейт!

Спасибо вам за письмо. Надеюсь, «Властелин Колец» вам понравился? Понравился — вот ключевое слово. Ибо писалась книга для того, чтобы развлечь (в высшем смысле этого слова): чтобы ее было приятно читать. Ровным счетом никакой аллегории в ней не содержится: ни нравственной, ни политической, ни современной.

Это «волшебная сказка», однако написанная, — согласно убеждению, которое я некогда высказал в пространном эссе «О волшебных сказках», что именно они — аудитория наиболее подходящая, — для взрослых. Потому что, как мне кажется, волшебная сказка отражает «истину» по-своему, иначе, нежели аллегория или (развернутая) сатира, или «реализм», причем в определенном смысле куда более действенно. Но прежде всего она должна состояться просто как история, увлечь, понравиться и даже в определенных случаях растрогать, и в пределах своего собственного вымышленного мира обрести (литературную) убедительность. В этом и состояла моя первоначальная цель.