— Никогда. Я вообще стараюсь держаться подальше от этих господ, которые только и знают, что сеять распри между нами и Англией. Английское правление, может быть, и несовершенно, ну, а для меня оно годится. Все эти говоруны вроде мистера Хэнкока и Сэма Адамса, которые называют себя патриотами… А божьего слова не читают, как, бывало, читали их родители, и забывают о смирении, которому оно учит. Впрочем, он мой домовладелец, и я молчу.
Джонни уже не слушал. Он взял молочник в руки. Подумать, что этот жалкий, смиренный старичок когда-то умел так работать! Ну что ж, придётся ему ещё раз повторить эту штуку напоследок — Джонни будет стоять у него над душой и добьётся этого!
Солнце висело прямо над головой. Словно кто-то опрокинул над городом огромный раскалённый медный таз. Ветра не хватило бы даже для того, чтобы надуть парус одномачтового судёнышка, направлявшегося от Хэнкокской пристани к островку Ноддл.
Окна и двери мастерской Лепэма были раскрыты настежь в надежде перехватить какой-нибудь случайный ветерок с берега, а его всё не было.
Мистер Лепэм хорошо поработал утром. Он сказал, — что, если Джонни возьмётся сделать ручки, с корпусом сахарницы он справится сам. Однако после обеда старик сел под ивой за угольным сараем, накрылся корзинкой и уснул. Дав и Дасти воспользовались этим и побежали купаться. Джонни лепил из воска слегка увеличенную копию ручки молочника. Снова и снова принимался он за неё, всякий раз бывал недоволен своей работой, однако не терял уверенности, что в конце концов добьётся успеха.
Обеденный час давно прошёл, когда Джонни переступил порог кухни. Печка уже не горела. Со стола убрано, оставлен только его прибор. Очевидно, Цилле поручили подать обед, когда ему вздумается поесть. Все знали, что от Джонни в большой степени зависело, будет ли выполнен заказ мистера Хэнкока в срок, и поэтому никто не подумал ругать его за то, что он опоздал на целый час. Джонни сел за стол, и Цилла отложила грифельную доску, на которой она что-то рисовала. Она поставила перед ним кусок холодного пирога с мясом, плоский каравай ржаного хлеба, горсточку сушёных яблок и побежала в погреб за кружкой холодного эля. Он начал с эля и затем не спеша принялся за пирог.
Почти в полном молчании Цилла вернулась на лавку, где рядом с ней развалилась Исанна, и снова взяла доску в руки. Цилла очень хорошо рисовала. «Она бы в два счёта научилась писать», — подумал Джонни.
— Это она для тебя старается, — не удержалась Исанна.
— Что ты там для меня стараешься, Цилла?
— Она рисует красивый вензель, чтобы ты мог ставить его на своих работах, когда вырастешь большой и будешь мастером.
— Мне ещё пять лет в учениках быть. Как бы хорошо я ни работал, мне свои вещи пока придётся помечать клеймом твоего дедушки — кружочками и буквой «Л».
— Джонни уже позабыл утреннюю проповедь и всех смиренников, — сказала Цилла. — Вот смотри, я переплела твои инициалы: «Д» и «Т».
— Очень уж неразборчиво. К тому же, — он и сам не знал, как это он решился рассказать то, что до сих пор хранил в тайне от всех, — когда я стану мастером, я буду расписываться всеми тремя своими инициалами.
— Тремя?
— Ну да — «Д. Л. Т.»
Девочки никогда не слыхали, чтобы у простого мальчишки-подмастерья водилось три инициала.
— Ты не врёшь? — спросила Цилла, и в голосе послышалось что-то похожее на почтение. — О том, что бывают люди с тремя именами, я слышала, но сама таких людей не видала.
— Ну, так посмотри на меня.
И Джонни поднялся, чтобы отправиться в мастерскую.
— Погоди, Джонни. Что же это за третье имя? Начинается оно на «Л», ты говоришь?
— Ну да, на «Л». И хватит с тебя.
— Воображаю, какое это имя — стыдно даже выговорить! Какой-нибудь «лентяй», «лежебока», наверное. Или просто «лягушка»!
Джонни ухмыльнулся — насмешкой его не проймёшь!
В мастерской такая жара, что невозможно работать с воском. И немного тоскливо и одиноко. Он вдруг испугался, что не справится с этими ручками. Во всех мастерских по случаю жары прекратили работать. Слышно было, как другие мальчишки бегают, плещутся, прыгают с берега в прохладную воду. Он запер мастерскую — самому мистеру Лепэму теперь в неё не попасть без него! — и побежал купаться. После захода солнца он ещё поработает над моделью, ведь можно и при лампе.
Когда Джонни наконец загасил лампу, слегка увеличенная копия крылатой женщины была готова. Но что-то в ней было не так, Джонни это ясно видел. Вместо того, чтобы подняться к себе на чердак, он прошёл на кухню и улёгся на каком-то старом тюфяке. Часы пробили полночь, Джонни спал.
Он проснулся — было ещё совсем темно. Он почувствовал, что в комнате не один, и первая его мысль была о ворах.
— Кто там? — закричал он грубым голосом.
— Джонни, это я. Я не хотела тебя будить, но раз уж ты проснулся…
— Что случилось, Цилла?
— С Исанной плохо, Джонни. Она опять заболела.
— А что её мамаша?
Цилла заплакала:
— Я не хочу ей говорить. Она бы просто сказала, что с б… б… бедной д… девчонкой слишком много возни и что овчинка выделки не стоит.
