Джонни устал. На минуту в его голове мелькнула мысль, что, может быть, миссис Лепэм и права.
— А что с ней?
— Она вся горит. Она говорит, что, если ей не дадут глотнуть свежего воздуха, ей будет дурно.
Это была вечная её угроза, и часто не пустая.
— Может быть, в том конце набережной есть ветерок. Отнесём её туда!
Всегда так! Всякий раз, что ему и без того трудно и он утомлён больше обычного, Цилла пристаёт к нему со своей Исанной. Что делать? Он поднял её на свои крепкие, жилистые руки. Это был крошечный ребёнок восьми лет. Светло-золотистые волосы, которыми он и сам втайне восхищался, лезли ему в рот, и он пожалел о том, что она не лысая. Исанна начала смеяться. По одну сторону пустынной набережной стояли склады, по другую — суда. Кругом не видно было ни души. Исанна, казалось, тяжелела с каждым шагом.
— Может, теперь походишь немного ножками, Исанна? Тебе будет прохладней.
— Мне нравится кататься.
— Ах, вам нравится — тогда другое дело.
— Джонни! — сердито окликнула его Цилла. — Неужели ты можешь смеяться над бедным ребёнком?
— Могу.
— Как ты себя чувствуешь, деточка?
— Боюсь, что меня сейчас вытошнит.
— Тогда я тебя сейчас же спущу на землю, — сказал Джонни, — так и знай!
Но он донёс её до самого конца набережной.
Вдруг он ощутил, как прохладные пальцы воздуха поднимают его светлые волосы со лба. Взмокшая грудь мигом обсохла, и теперь приятно покалывало.
— Ветер, ветер! — закричала Исанна. — Дуй, ветер!
Ветер не дул, а струился вокруг них, обдавая прохладой. Они уселись в ряд, так, чтобы не касаться друг друга, и, болтая ногами над водой, протянули руки навстречу свежему морскому воздуху, который проникал во все поры тела.
Долгое время они молчали. Затем Исанна положила голову на колени Цилле, а Цилла подвинулась к Джонни и прислонилась к нему. Обе девочки полудремали. Один Джонни не спал.
— Джонни, — пробормотала Исанна, — расскажи нам сказку!
— Я не знаю ни одной.
— Джонни, — сказала Цилла, — расскажи нам сказку о твоём третьем имени.
— Это не сказка, а правда.
— Что же это за имя?
Днём, когда Цилла приставала к нему с насмешками, он ни за что не открыл бы ей секрет, а теперь, в темноте и вне дома, он вдруг почувствовал прилив нежности к обеим девочкам и всё казалось иным.
После продолжительной паузы он сказал:
— Меня зовут ещё «Лайт».
— Значит, по-настоящему ты Джон Лайт Тремейн?
— Нет, меня крестили Джонатаном. Но меня всегда звали Джонни. Так и записали в бумагах, когда определили к твоему деду в ученики. Моё настоящее имя — Джонатан Лайт Тремейн.
— Совсем как купец Лайт, выходит?
— Выходит, что так.
— А как по-твоему, вы с ним родня?
— Думаю, что да. Но не знаю точно. Лайт — довольно редкое имя. К тому же его ещё зовут и Джонатан, как меня. Конечно, я об этом подумываю. Иногда… когда я вижу, как он едет, покачиваясь в своей карете, или щеголяет кружевами и палкой с золотым набалдашником… Ну, да я не намерен слишком много об этом думать!
— Расскажи ещё, — пробормотала Исанна в полусне. |
— Купец Лайт так богат…
— Как мистер Хэнкок, да?
— Не совсем, но почти. Он так богат, что серебро и золото для него всё равно что мусор.
— Как! Значит, миссис Лайт, когда она подметает у себя в особняке, собирает в совок серебро и золото?
— Глупенькая, будет тебе миссис Лайт подметать! Знаешь, у неё руки какие? И, во-первых, она умерла, а во-вторых, когда была жива, то только щёлкнет пальцами, так и сбежится к ней прислуга — в крахмальных шапочках, с оборками. Сделают ей реверанс и пропищат: «Да, мэм», «Нет, мэм», «Если угодно, мэм». А миссис Лайт им скажет: «Ах вы, неряхи такие! А ну-ка, загляните под кровать — вон сколько золотой пыли скопилось! А зеркало! Я могу своим пальчиком расписаться на нём, — столько там серебряной пыли! Несите скорей тряпки и щётки, кривоногие, косые, болтливые вы макаки!»
— А брильянты?
— Для брильянтов нужна метла.
— Ах, Джонни! Ну расскажи же ещё!
— Однажды кто-то обронил рубины, а кухарка (славная такая женщина, я её видел) подумала на них, что это красная смородина. Запекла их в пирог, а купец Лайт сломал передний зуб о рубин.
— Это правда, Джонни?
— Во всяком случае, правда то, что у купца Лайта сломан передний зуб. Я как-то смотрел на него и заметил.
— А ты часто ходишь его смотреть?
— Ты понимаешь, — в голосе его слышалось недовольство собой, — эта штука сильнее меня. Я всё собираюсь перестать думать о нём.
— А с жемчугом что они делают? — пробормотала Исанна.
— Жемчуг они пьют.
— Как?
— А вот как одна египетская королева — мне мама рассказывала… когда была жива. Она клала жемчуг в уксус и пила его — просто так, для форсу. Лавиния Лайт тоже вечно форсит.
Исанна спала.
— Ты никогда не говоришь о своей маме, Джонни. Ведь ты пришёл к нам через месяц после её смерти. Ты ничего о ней не рассказывал. Это потому, что ты её так любил или наоборот, потому что ты её не любил совсем?
Долгое молчание.
