Цилла и Исанна сидели, испуганно прижавшись друг к дружке, таращили на него глаза и не смели с ним заговорить.
— Эй, вы! — окликнул он их. — Чего не пришли полюбоваться?
Цилла открыла рот, хотела что-то сказать, но только проглотила слюну.
— Тоже мне парочка — сидят и таращат глаза, как рыбы!
Он хлопнул парадной дверью. Он и прежде был мастер хлопать дверьми. На воздухе Джонни почувствовал себя лучше. Он прикинулся, будто не слышит, как миссис Лепэм кричит ему в окно, чтобы он сейчас же вернулся. Её крик раздавался по всей Рыбной улице. А он и ухом не повёл.
Он исходил весь Бостон, упрятав руку поглубже карман штанов. Инстинктивно он старался как можно сильнее устать, а это было нетрудно при его слабости, только бы не думать!
Было что-то странное в тишине, которой его встретили на кухне, когда он вернулся. Никто его не бранил за то, что он ослушался миссис Лепэм. Он знал, что они говорили о нём.
Пожалуй, впервые за всю свою жизнь Цилла заговорила с ним вежливо.
— Ах, Джонни, — шепнула она, — мне так жаль, так жаль!
Исанна сказала:
— Мама говорит, что ты теперь годен только тряпьё собирать. Это правда?
Цилла накинулась на Исанну:
— Ты сошла с ума! Джонни и не подумает собират тряпки… Ах, Джонни, но как это всё ужасно, и как мне жаль тебя, и как…
Лицо Джонни сделалось пунцовым.
— Да перестаньте же наконец!
Исанна не унималась:
— Медж говорит, что вид ужасный…
— Если кто-нибудь из вас, девчонок, — взорвался Джонни, — когда-либо даже намекнёт, что у меня вообще существует рука, я… я… сяду на корабль и уеду навсегда! Не желаю я, чтобы вы кудахтали тут надо мной с вашим дурацким нытьём «ах, как ужасно, ах, бедненький»!
И проследовал в мастерскую.
Он пришёл в бешенство, когда увидел Дава за свои станком да ещё пользующимся его инструментом. Целый месяц Джонни не был в мастерской. Вполне естественно, что Дав сел за его станок — на первое время, покуда сам Джонни не вернётся к работе.
Мистер Лепэм поднял голову, добродушно заморгал, покачал головой и вздохнул. Дасти страшно грохотал у себя в углу.
Джонни, сколько хватило терпения, молча наблюдал неловкую работу Дава. И наконец не выдержал:
— Да разве так щипцы держат, Дав…
Дав откинулся. Толстое белое лицо ухмылялось как нельзя простодушнее.
— Спасибо, мистер Джонни. Где уж мне за вами угнаться. Может быть, покажете, как держать щипцы?
Джонни вышел из мастерской в дверь, открывавшуюся прямо на пристань. Никогда ему больше не приведётся показывать, как нужно держать щипцы. Если не можешь сделать сам, то уж лучше помалкивай. Он хотел было с силой хлопнуть дверью, но одумался. Раз не можешь работать, так и дверью хлопать нечего.
Он зашагал вдоль пристани. У причала стоял большой корабль, прибывший с Ямайки. Джонни лениво смотрел вокруг. Носильщики выкатывали большие бочки устриц из трюма. Матрос пытался уговорить какую-то старушку купить у него попугая. Вон в группе мужчин стоит Джон Хэнкок. Так он и не получил свою сахарницу. Когда мистер Лепэм узнал о грехе, совершённом в его отсутствие, и о страшной каре, какой господь бог покарал Джонни Тремейна, он приказал растопить сахарницу, сам отправился к мистеру Хэнкоку, вручил ему его кувшинчик и сказал, что не в состоянии изготовить сахарницу. И никаких объяснений.
Мальчик привык работать восемь, двенадцать, а то и четырнадцать часов в день. Он никогда не отдыхал и даже по субботам не кончал работу раньше, чем в другие дни. Часто он представлял себе, как приятно было бы пройтись вдоль Хэнкокской пристани, и вот он теперь прохлаждается на ней. Никаких дел. Руки в карманах. Другие мальчики — его приятели — глядят ему вслед, на мгновение оторвавшись от работы, и завидуют его безделью. Там и сям перед ним мелькают знакомые лица. Ему казалось, все только и говорят, что о его ожоге, жалеют его. На всей пристани не было мальчишки, которого бы Джонни не знал. Тут были и друзья и враги, со всеми из них он либо играл, либо дрался когда-то. Вон Саул и Дайсер укладывают солёную селёдку в бочку; Энди с кожаным напёрстком, привязанным к ладони, шьёт парус; Том Дринкер, местный забияка, сколачивает бочку. Когда-то это был мир Джонни, а теперь Джонни чувствовал себя в этом мире чужим. Все знали о его несчастье. И никто не думал завидовать его безделью. Ем казалось, что они подталкивают друг друга локтем. Он шепчутся о нём — они смеют его жалеть! Хозяин Дайсера, мариновщик сельди, крикнул ему какие-то слова ободрения, но Джонни не отвечал. За какой-нибудь месяц он сделался совершенно посторонним на Хэнкокской пристани, никому не нужным. Он был калека, они — нет.
