Мясник (его знак — золочёная бычья голова) взял бы его, но Джонни и думать не мог о том, чтобы убивать животных. Он был художник до кончиков ногтей.
Он перестал ходить домой в полдень к обильному семейному обеду. Миссис Лепэм, Медж и Доркас беспрестанно говорили о том, как много он ест и как мало работает. Джонни знал, что миссис Лепэм подыскивает для дедушки партнёра — взрослого мастера. Она даже как-то сказала, глядя в упор на Джонни, что она, конечно, не посмеет новому мастеру предложить ночевать на чердаке, с мальчиками. Нет, нет, ему будет предоставлена «комната смертей и рождений»!
Однажды она пришла и сказала:
— Разве это мыслимо, чтобы дряхлый старик вёл все дела сам? Да ещё с такими помощниками — во всём Бостоне таких негодников не сыщешь! Только и знают, что набивать себе брюхо.
Она как будто уже вступила в переговоры с неким мистером Твиди, только что приехавшим из Балтимора. Он прибыл один, но она всё же хотела убедиться наверное, что он не женат. Ибо само собой разумелось, что партнёр, которого она подыщет для своего свёкра, женится на одной из «бедных сироток». Нельзя отдавать предприятие в чужие руки.
Так что Джонни старался есть как можно меньше и не приходил домой в середине дня. Впрочем, кто-то всегда умудрялся сунуть в карман его куртки, пока она висела на вешалке, кусочек засохшего хлеба, сыру, вяленого мяса или солёной рыбы с маисовой лепёшкой. Он догадывался, что это всё дело рук Циллы, но никогда с ней об этом не заговаривал. Он замкнулся в своём горе и чувствовал себя словно отрезанным от всего мира.
Но иногда, растянувшись на солнышке где-нибудь на Маячном холме, или среди могил на Копсхилле, или на пристани, устроившись поудобнее на свёрнутом канате и глотая еду, припасённую Циллой, он мечтал о великолепных подарках, которыми он отблагодарит её, когда вырастет большой. У неё было три заветных желания: золотое ожерелье, серая лошадка с плетёной колясочкой; и маленький парусник. В мечтах он видел себя преуспевающим, богатым и отнюдь не тряпичником, копающимся в помойке, — будущность, которую ему предвещала миссис Лепэм.
Иногда в кармане его не оказывалось еды. Тогда он ходил голодный.
В один из таких голодных дней он очутился на Солёной улице. Тут и на прилегающей к ней Союзной улице расположились типографии. Был полдень, и Бостон прекратил работу; все, кроме Джонни, отправились обедать — кто домой, кто в одну из прославленных бостонских таверн. Джонни поравнялся с какой-то мастерской и обратил внимание на вывеску: маленький человечек в ярко-синем сюртуке и алых штанах пристально разглядывает Солёную улицу в бинокль. Так вот где печатался «Бостонский наблюдатель»! Лепэмы не выписывали газет, но Джонни слышал, как Лепэм ругал «Наблюдатель» за то, что он будоражит граждан Бостона, призывая их взбунтоваться против мягкого правления Англии. Пёстрый, смешной человечек казался таким доброжелательным, таким радушным, что Джонни вошёл в лавку.
Он знал, что это бессмысленная потеря времени и что хозяин, должно быть, ушёл обедать. Просто ему понравилась вывеска. Он даже не задумался, под силу ли ему работа наборщика.
Он увидел приземистый станок, похожий на большого жука, ящички с буквами и верёвки, на которых отпечатанные листы сушились, словно бельё. На другом станке стояла печатная машина, поменьше первой, — для извещений, прокламаций, листовок и торговых объявлений. Всё здесь пропахло типографской краской.
Мальчик чуть выше ростом, чем Джонни, и, по-видимому, на несколько лет старше его, стоял за конторкой и разговаривал с грузной рыночной торговкой, одетой в потрёпанную красную юбку. У неё пропала свинья. Она хотела дать объявление. Мальчик слушал и записывал.
— «Пропала пятнистая свинья из Уайтбред-Аллей», — прочитал мальчик.
— И уж какая она хорошая! — отозвалась торговка. — Ей только свистни — прибежит, как собачка. Дети научили её играть в «свинка сдохла». Мы и не собирались забивать её, кололи одних поросят. Мы звали её: «Мúрра».
Этого записывать мальчик не стал. Он обратил к ней своё смуглое лицо и поднял на неё карие с поволокой глаза. Веки дрогнули. Свинья его заинтересовала.
— Трудно было её дрессировать, мэм?
— Совсем легко. Свиньи ведь очень умны.
— Вот не знал! Ну, а кто умней — свинья или собака?
Старушка разговорилась. Она поведала о свиньях вообще и своей Мирре в частности.
Типографский подмастерье выслушал её спокойно, не торопясь. Это был высокий и крепкий на вид подросток. В голосе его и движениях сквозили какая-то лень и небрежность, словно он сберегал силы для значительных, критических случаев жизни и не желал расходовать их попусту на первого встречного.
