Джозеф Антон. Мемуары полностью

Из аэропорта Биггин-Хилл он долетел до Кельна, где великий журналист и его жена приняли его с шумным, жизнерадостным гостеприимством; Гюнтер потребовал, чтобы они немедленно сразились в пинг-понг. Вальраф оказался сильным игроком и победил в большинстве партий. Азиз Несин, невысокий, плотный, седовласый, к столу для пинг-понга не подходил. Он выглядел в точности тем, кем был: человеком, пережившим тяжелое потрясение и вдобавок не испытывающим удовольствия от общества, в котором находится. Он сидел в углу в мрачной задумчивости. Не особенно многообещающе. Во время первого их серьезного, официального разговора (переводчиком был Вальраф) Несин продолжал проявлять то же пренебрежение, что и на страницах “Айдинлика”. У него, мол, своя борьба – борьба с турецким фанатизмом, а до этой ему нет никакого дела. Вальраф объяснял ему, что это одна и та же борьба. После убийства Угура Мумку в Турции говорили: “Те, кто вынес приговор Салману Рушди, убили сейчас Мумку”. Поражение в одной из битв между секуляризмом и религией – это поражение во всех таких битвах. “Салман поддержал вас в прошлом, а сейчас он везде и всюду говорит о Сивасе, – сказал Вальраф, – поэтому вы должны оказать поддержку ему”. Продолжалось это долго. Похоже было на то, что примирению мешает самолюбие Несина: он понимал, что ему придется сдать назад и признать, что он вел себя неблагородно. Но Вальраф был твердо настроен не сдаваться, и в конце концов Несин, бормоча и ворча, протянул руку. Последовало короткое рукопожатие, затем еще более короткое объятие, был сделан фотоснимок, на котором все выглядят не в своей тарелке, а затем Вальраф воскликнул: “Отлично! Теперь мы все друзья!” – и повез их кататься по Рейну на моторной лодке.

Помощники Вальрафа засняли все происходящее на пленку и смонтировали новостной сюжет, где они с Несином дружно осудили религиозный фанатизм и слабую реакцию на него Запада. По крайней мере для публики трещина была заделана. Больше они с Азизом Несином не общались. Через два года Несин умер от сердечного приступа.

Дорогой Гарольд!

Спасибо, что дал возможность Элизабет, мне и ребятам посмотреть твою постановку “Олеанны” Мэмета[173], а потом поужинать в “Грилл-Сент-Квентин”. Я, вероятно, зря высказал кое-какие критические замечания о пьесе, но ведь я, мне показалось, сделал несколько хвалебных замечаний о том, как ты ее поставил. И совершенно точно зря я сменил тему и заговорил с Антонией про ее книгу о Пороховом заговоре. (Последние годы меня, надо признать, интересуют люди, которым хочется что-нибудь взорвать.) Краем глаза я увидел, что у тебя из ушей повалил пар и твоя радиоактивная сердцевина начала расплавляться. Китайский синдром[174] представлялся более чем возможным. Чтобы предотвратить беду, я спросил: “Гарольд, я не забыл упомянуть о том, что твоя постановка “Олеанны”гениальна до опупения?”-“Да, – сказал ты, сурово скаля блестящие зубы. – Да, по правде говоря, ты забыл об этом упомянуть”. – “Гарольд, – промолвил я, – твоя постановка “Олеанны” гениальна до опупения”. -“То-то же”, – произнес ты, и ядерная катастрофа была предотвращена. Тем, что я никогда не был “пинтерован”, я по праву начал гордиться уже давно. И теперь облегченно вздохнул, поняв, что могу гордиться этим по-прежнему.

Он полетел в Прагу встретиться с президентом Вацлавом Гавелом, который принял его с огромной теплотой – наконец-то мы встретились! – и говорил о нем публично в таких лестных выражениях, что премьер-министр Вацлав Клаус – правый политик, с которым у Гавела была великая вражда, – “дистанцировался” от этой встречи, заявив, что она “носила частный характер” и он о ней не знал (хотя чешская полиция позаимствовала для гостя одну из машин Клауса). Клаус выразил надежду, что это “не повредит” отношениям между Чехией и Ираном.