Немного помогала зажигалка, которую Дженис носила с собой для своей еженедельной сигареты. Каждые двадцать шагов мы останавливались и зажигали ее на несколько секунд, чтобы убедиться, что впереди нас не ждет бездонный провал или, как предположила Дженис, когда стены и пол вдруг стали влажными и скользкими, паутина огромного паука.
— Ползучие твари, — сказала я, забирая у нее зажигалку, — сейчас самая меньшая наша беда. Расходуй экономнее. Может, мы здесь всю ночь пробродим.
Некоторое время мы шли молча — я первая, Дженис позади, бормоча что-то о том, что пауки любят сырость, — пока я не споткнулась о каменный выступ и не грохнулась на неровный пол, ободрав колени и ладони так сильно, что в другoe время заплакала бы, но нужно было проверить, как перенесла падение зажигалка.
— Ты в порядке? — спросила Дженис испуганно. — Идти можешь? Я тебя не потащу!
— Я в полном порядке, — буркнула я, нюхая кровь на пальцах. — Твоя очередь идти первой. Вот, — ощупью сунула я зажигалку ей в руки. — Иди, ломай ноги.
Пропустив Дженис вперед, я немного расслабилась и смогла наконец подумать о своих травмах, физических и душевных, пока мы дюйм за дюймом продвигались в неизвестность. Сбитые колени кровоточили, но ничто не могло сравниться с моим душевным состоянием.
— Джен! — Я коснулась ее спины кончиками пальцев. — Может, он не открыл мне свое настоящее имя, потому что хотел, чтобы я влюбилась в него за его качества, а не только из-за имени?
Решив не обижаться на ее раздраженный стон, я продолжила:
— О'кей, значит, он утаил, что он Ромео, потому что ему меньше всего хотелось, чтобы какая-то въедливая виргитарианка раскрыла его инкогнито…
— Джулс! — Дженис ощупью выбирала путь в полной опасностей темноте, и терпение у нее было на исходе. — Когда ты перестанешь заниматься самоедством? Мы даже не знаем, настоящий он Ромео или нет. Учти, я все равно ему задницу наизнанку выверну за то, что он так с тобой обходился.
Несмотря на агрессивный тон, я в который раз удивилась, услышав в голосе сестры искреннюю заботу о моих чувствах. Неужели это что-то новое, или я просто не замечала раньше?
— Ты понимаешь, — продолжила я, — он ведь ни разу сам не представился Салимбени. Это я всякий раз… у-упс! — Я чуть не упала и схватилась за Дженис, чтобы удержаться на ногах.
— Дай догадаюсь, — сказала она, щелкая зажигалкой, чтобы я увидела ее приподнятые брови. — Он ни разу не сказал ничего об ограблении музея?
— Музей же ограбил Бруно Каррера! — воскликнула я. — Которого нанял Умберто!
— О нет, Джульетта, — засюсюкала Дженис, очень непохоже изображая Алессандро. — Я не воровал палио Ромео. Кому нужна эта старая тряпка? Ой-ой, осторожнее с этим острым ножиком, не пораньтесь. Как вы его назвали?.. Кинжал?
— Все было не так, — буркнула я.
— Милая, да он же тебе лгал! — Дженис наконец выключила зажигалку и снова пошла вперед. — Чем быстрее ты вобьешь это в свою маленькую Джульеттину головку, тем лучше. Чувств у него к тебе все равно ноль. Все это просто хитроумный план, чтобы добраться… Ай-й! — Судя по звуку, она ударилась обо что-то головой, и мы снова остановились. — Что это за зараза? — Дженис несколько раз щелкнула зажигалкой, которая зажглась лишь на третий или четвертый раз, и увидела мои слезы.
Опешив от непривычного зрелища, через мгновение сестрица обняла меня с неуклюжей нежностью:
— Извини, Джулс. Пойми, я стараюсь облегчить тебе будущие сердечные страдания.
— Я же, по-твоему, бессердечная?
— Похоже, в последнее время ты неожиданно вырастила себе сердечко, — одобрительно ущипнула меня Дженис. — Очень жаль, без него над тобой было смешнее прикалываться. — Потрепав меня за подбородок липкой рукой, которая до сих пор пахла мокко и ванилью, сестрица продолжала более великодушно: — В любом случае это моя вина. Я должна была предвидеть, что этим кончится. У него же «альфа-ромео», в конце концов!
Не остановись мы на том месте при слабом огоньке опустевшей зажигалки, могли и вовсе не заметить отверстия в стене слева от нас. Дыра была всего лишь полтора фута шириной, но, насколько я разглядела, встав на колени и сунув голову внутрь, там начинался наклонный туннель по меньшей мере тридцати — сорока футов длиной, вроде воздуховода в пирамиде, который наверху заканчивался крошечным полукруглым пятнышком голубого неба. Мне даже показалось, что я слышу шум транспорта.
— Слава тебе, Мария! — возликовала Дженис. — Мы снова в игре! Иди первая. Красота уступает очередь возрасту.
Травмы и страх от передвижений по темному туннелю не шли ни в какое сравнение с клаустрофобией, охватившей меня, когда я ползла по узкой шахте и терла о камни и без того ссаженные колени и локти. Всякий раз, когда я, сжав зубы, подтягивалась вверх на полфута на мысках и кончиках пальцев, тут же съезжала вниз на несколько дюймов.
— Шевелись! — зудела сзади Дженис. — Два часа лезть будем, что ли?
— Что ж ты первая не полезла? — огрызнулась я. — Ты же у нас скалолаз хоть на балкон, хоть к черту в задницу!
