– Ну, а вообще-то так ничего, ничего. Есть места вообще просто сильные, но в целом роман так себе, средней руки, между нами говоря, – продолжал Лев, не замечая, какие изменения в собеседнике влекут за собой его слова. – Опубликовать его будет очень тяжело, но я дал себе слово – сделать это и всё. Конечно, противников у него будет много. Но я постараюсь сделать всё, что в моих силах, привлеку на свою сторону ещё несколько человек из редколлегии, создам общественное мнение… Только… Только роман надо будет сократить… сократить.
Лев пьяно замотал рукой с поднятым вверх указательным пальцем. В это самое время Гладышев хотел как раз поинтересоваться, почему редактор взялся бороться за его роман, и кто будет его противниками, но тот не дал ему и рта раскрыть.
– У тебя объём какой?
– Четыреста пятьдесят где-то.
– Ну-у, то никуда не годится. Надо раза в два сократить.
– В два раза?
– Конечно. Конечно! Ты посмотри, сколько там у тебя воды. Ты, кстати, не психолог по профессии?
– По профессии – нет, – смутился Гладышев, – но, вообще-то, в чужих мыслях разобраться могу.
– Вот, то-то оно и видно. У тебя там слишком много рассуждений всяких и переживаний. Нет, всё это, конечно, хорошо, но ты же не граф Толстой!
Гости редактора дружно рассмеялись. Гладышев почувствовал, как покраснел, и поспешил оправдаться:
– Нет, конечно, не граф.
Беседа незаметно приняла для него столь нелестный оборот, что он уже и сам был не рад, что пришёл сюда. «Насчёт Толстого, это ты, конечно зря, – думал он, окидывая Льва взглядом, полным ненависти, и натужено-неловко улыбаясь: он, как и всякий другой „настоящий“ писатель, не мог терпеть сравнения с другими, да и полагал, что если ему удасться осуществить задуманное, то то его произведение будет значительнее „Войны и мира“ и, уж во всяком случае, не будет ни в чём ему уступать…»
– А у тебя что, машинка есть? – поинтересовался Алексей Петрович.
– Да, – закивал головой Гладышев, тут же вспомнив, что машинки уже нет, что она погибла во время пожара.
– Какая, механическая или электрическая?
– Электрическая.
– Советская?
– Ага. «Ивица», знаешь такую?
– Знаю, – махнул рукой Алексей Петрович. – Дрянь!
– Это почему же? – обиделся Гладышев. – Маленькая, удобная…
– Шумит очень. Работать на ней тяжело. Ты что, сам на ней печатаешь?
– Сам.
– И быстро?
– Достаточно. Тремя пальцами на каждой руке. Правда, не в слепую, но, всё же, лист за двадцать минут – укладываюсь.
– И ты что же, прямо с головы на машинку придумываешь? – вмешался в разговор Лев.
– Да нет, сначала на черновике пишу, в тетрадках.
– У-у-у, это долго, – покачал головой Алексей Петрович. – Сначала нацарапай, а потом перепечатай. Вон, я как-то статью читал про Маркеса, бразильского писателя.
– Это не тот, что «Сто лет одиночества» написал? Габриэль Гарсиа Маркес.
– Ага, он самый. Так вот, он книжки свои пишет на компьютере, и в редакцию отсылает на дискете. Там только в издательский комплекс остаётся заложить, и он сразу начинает книги штамповать. Вот это здорово!
– Ну-у, нам до такого лет сто ещё надо жить! – отмахнулся от него Лев. – Давай, лучше, выпьем!
Он потянулся к бутылке, но она уже была пуста.
– Да, если бы у меня был компьютер, то я бы уже столько написал, – мечтательно и наивно произнёс Гладышев. – Знаешь, сколько у меня в голове всяких историй и задумок? На десять томов хватило бы.
Его, однако, уже никто не слушал. Присутствующие заметили, что пить больше нечего, и всё их внимание было приковано теперь только лишь к этой проблеме.
– Пойдёмте в нашу столовую, – предложил, наконец, Лев Васильевич своим гостям. – Там сегодня вино привозили в трёхлитровых банках. Правда, оно мутное, сука, как компот, вот его никто и не берёт. А нам оно как раз будет добавить. Ты посидишь здесь?
Он тронул Гладышева за коленку и, пьяно пошатываясь, поднялся.
– Посижу, – отозвался тот.
– Вот и хорошо. А мы сейчас быстро. Туда и обратно. На, кури! – он пододвинул ему пачку сигарет, сам пролез мимо его стула, обтирая стену, и через минуту Гладышев остался один.
Время тянулось мучительно медленно. Он обдумывал произошедший разговор и понимал всё отчётливее, что его иллюзии развеиваются, как утренний туман.
Первый удар по его надеждам был сделан ещё тогда, когда полгода назад он впервые попал сюда, в это большое столичное издательство, надеясь, что его необъятные мощности позволят и его труду обрести своё место под солнцем. Тогда, ещё слишком наивный, он сразу направился с толстой папкой своего романа к главному редактору издательства, но тот ничего вразумительного ему не сказал и отправил по общей стезе – в отдел писем и рукописей.
Было ещё довольно рано. Гладышев не знал, что творческие работники любят припоздниться. И рабочий день у них начинается часов с десяти-одиннадцати, а потому примчался в издательство в семь часов утра, что называется, ни свет – ни заря.
