Это велел мне передать один японский офицер своей милой и затем сам себе разрезал живот и выпустил кишки.
— Не верю! — сказал Саид. — Таких дураков нет. Из за бабы? Он просто был сумасшедший… Ты очень грамотный, Чжао. Скажи, ты можешь рисовать деньги? Я знал одного ловкача. Вот богатый был! И жизнь была у него сладкая… Давай деньги делать, стражу подкупим. Ну?
— Нет, — сказал Чжао, — ничего не выйдет.
— Ты уверен?
— Потерпи.
Прошло несколько дней. Пленники терпеливо ждали. Наконец, ровно через неделю, сторож спустил на дно ямы легкую деревянную лестницу.
— Влезай, знаток стихов, пойдем на базар милостыню просить, — раздался голос сверху.
Джура бросился было к лестнице, но Чжао крепко сжал пальцами ему руку выше локтя и прошептал:
— Подожди, не торопись! Если только я встречу своих друзей на базаре, может быть, уже сегодня мы будем на свободе.
Чжао вылез из ямы, лестницу убрали. Саид шумно дышал, втягивая воздух через стиснутые зубы, и шептал:
— А если обманет? Если сам убежит, а нас бросит? Надо было бы мне идти. Но я не знаю никаких стихов и никаких песенок. Мне бы коня! Только бы меня Кипчакбай и видел!..
День тянулся особенно долго… Наступил вечер. Чжао не возвращался.
— Где же он? — волновался Саид.
Джура метался по яме, не находя себе места.
Уже поздно вечером пленники услышали наверху возбужденные голоса. Отодвинулась решетка, и в яму спустился Чжао с завязанными руками. Он был весь в крови.
— Меня обманули, — сказал он. — Захотели установить, есть ли в этом кишлаке мои единомышленники. Один знакомый увидел меня и подал мне милостыню. Не успел я сказать и двух слов, как нас окружили ищейки Кипчакбая. Мой друг убежал. Теперь друзья знают, где я.
Помолчав, Чжао задумчиво произнес.
— Но нам не будет покоя. Приехал Кипчакбай…
Чжао был прав.
Голубое небо. Теплое, солнечное утро. Ветерок, напоенный ароматом цветущего миндаля. А в зиндане вечный могильный холод, сумрак и смрад.
Страж лежал на разостланном меховом чапане поблизости от зиндана, у глинобитной стены, и грелся под теплыми лучами весеннего солнца. Стук копыт заставил его поднять голову. Свои, а почему с ними такой скакун? Чтобы перевезти узника, не нужны богатое седло, дорогая попона и уздечка, украшенная серебром. Или в спешке не успели взять другого коня, а кого то надо побыстрее привезти? Страж, истосковавшийся от безделья, поспешил к прибывшим.
Старший басмач шепнул ему несколько слов и, пока тот отпирал решетку, закрывавшую зиндан, и спускал лестницу, наклонился и крикнул:
— Эй, Джура! Окончились для тебя черные дни несправедливости. Отныне ты свободен, как орел. Вылезай поскорее!
Джура даже не пошевелился. Не мог. Как лежал, привалившись к стене, так и остался лежать. Никогда ещё он так страстно не желал смерти басмачам Тагая, как сейчас. Он впервые почувствовал, как может в груди болеть сердце. Будто ему разрубили ребра и просунувшиеся в рану шершавые пальцы мнут сердце. Метко, шайтаны, умеют бить словами. Как раз сейчас он опять мечтал о свободе. Привычное занятие. А чем ещё может жить вольный горец в неволе? Без свободы жизнь не в жизнь. Счастлив может быть лишь свободный человек на свободной земле, земле своих предков. Он, Джура, должен жить, чтобы вырваться на свободу, а свобода ему нужна прежде всего затем, чтобы искупить свой позор перед Козубаем, перед отрядом. Вот об этом он и мечтал сейчас. А эти приехали за ним, чтобы везти на пытку, и выманивают, как сурка из норы. Если он им нужен, пусть идут сюда и попробуют взять. Дешево не дастся.
— Эй, Джура, оглох от счастья, что ли? Если ты не спешишь на свободу, скажи!
Джура быстро сел и пытливо посмотрел на Чжао.
— Чего ты ждешь? — зло спросил Саид. — Чтобы они силой тащили тебя наверх, а ты будешь отбиваться? Тогда и нам достанется. Или ты боишься?
— Скоро и моя очередь… — печально прошептал Чжао.
«Будь что будет», — решил Джура и быстро полез по лестнице, а когда его голова показалась над зинданом, замер. Как поступят басмачи с узниками? Обе его руки задержались на верхней перекладине. Обе рядом, легко связать.
Басмачи почему то не спешат вязать руки. Они даже не накинули петлю на его шею. Стоят, как киики, и смотрят. В руках у них почему то нет арканов. И собак не видно.
Таким напряженно странным взглядом готового на все затравленного зверя был взгляд Джуры, что старший басмач поспешно предупредил:
— Клянусь аллахом, я не вру! Ты свободен, Джура, как ветер.
И тогда Джура не вылез, а одним рывком оказался на краю зиндана. Он стоял и ждал, а грудь жадно вдыхала чистый воздух. Старший басмач опустил руку в курджум, лежавший у его ног, достал большой нож в богатых ножнах, протянул его Джуре и сказал:
— Возьми, Джура, этот нож — дружеский подарок святого имама Балбака в знак полного к тебе доверия.
Джура жадно схватил подарок и поспешно обнажил нож. Теперь он был с ножом в руке. Взгляд его метнулся к винтовке в руках стража. Страж испуганно вскинул винтовку.
— Ну, ты! — сердито крикнул ему старший басмач. Когда же цепкий взгляд Джуры скользнул по приехавшим басмачам, им стало не по себе.
