В один из вечеров, незадолго до приезда «молдо», как почтительно называли Тагая его жены, Зейнеб, безразличная ко всему окружающему, стояла у окошка и смотрела на тополя, на глинистые горы, над которыми в лучах заходящего солнца алели тучи. «Завтра будет мороз и ветер», — решила она и в ту же секунду вздрогнула от резкого крика:
— Кипяток, я требую кипяток! Сколько раз я должна просить?
Курляуш схватила казан с кипятком, стоявший возле костра, и пошла в соседнюю комнату.
— Нет, не ты, пусть черномазая подаст кипяток и помоет собачку.
Зейнеб взяла воду из рук Курляуш. Курляуш вышла, прислушиваясь к доносившимся гневным голосам, упрекавшим «гордячку» в непочтительности и в том, что она «даром ест хлеб». Не прошло и трех минут, как послышался отчаянный вопль Зейнеб, и сквозь дверное отверстие, завешенное ковром, прорвались клубы пара.
— А а а а! — кричала Зейнеб. — Ноги, мои ноги!..
Курляуш вбежала в комнату, полную пара. На полу, обняв босые ноги руками, сидела бледная от боли Зейнеб.
— Сама обварила, сама виновата! — кричала Мими ханум и, выхватив булавку, принялась колоть Зейнеб до крови, приговаривая: — Меня могла обварить! Служи лучше!
Другая, худенькая брюнетка с злыми глазами, кричала:
— Перестань стонать, черномазая! Убирайся на кухню, неженка!
Курляуш подхватила Зейнеб под мышки и уволокла в кухню.
— Брось её, брось! — закричали обе жены, ворвавшись вслед за ней.
Но Курляуш схватила кочергу, и обе женщины убежали. На крик и шум вошел Тагай. Прогнав обеих жен, он сел возле стонавшей Зейнеб и сказал:
— Вот видишь, как плохо быть прислугой! Будь моей женой — и эти две сварливые бабы будут целовать твои ноги. Ну?
Зейнеб отрицательно покачала головой и замахнулась на Тагая. Курляуш ахнула и упала ничком на пол.
Тагай неожиданно засмеялся и сказал:
— Побудешь в услужении — узнаешь вкус слез и покоришься. Отныне ты будешь делать самую тяжелую, самую черную работу, а когда надоест, скажешь мне.
Когда Тагай ушел, Курляуш промыла ноги Зейнеб крепким раствором чая и смазала маслом.
— Терпи, — сказала она, — ещё не то будет. И чего ты упорствуешь?
Зейнеб легла ничком. Курляуш бросила ей одеяло, но Мими ханум, наблюдавшая в щелку за происходившим, закричала:
— Принеси это одеяло мне! С неё довольно и рваного халата, которым мы укрываем белого осла.
Ночью Курляуш закутала её своим халатом. Зейнеб не спала и сдерживала стоны, кусая губы. Ноги горели. Зейнеб думала о Джуре. «Если он жив и это рассказать ему, — думала Зейнеб, — о, он зарежет Тагая! А с этими дурами я справлюсь сама». Зейнеб мысленно представляла себе, как будут просить у неё пощады жены Тагая, и это несколько облегчало её муки. Потом, она думала о побеге. Заснуть ей так и не удалось. Утром к ней подошла Мими ханум, бесцеремонно стащила с руки Зейнеб большой золотой браслет с желтым камнем и надела себе на руку.
Наступила весна.
Ноги Зейнеб зажили. Но печаль её не проходила. Зейнеб примирилась с мыслью, что Джура погиб, и улыбка совсем исчезла с её уст. Тагая она больше не видела. Курляуш сообщила ей, что Тагай уехал куда то далеко. Жены Тагая издевались над Зейнеб и приказывали ей делать самую черную работу. Она двигалась как во сне и беспрекословно выполняла любые приказания.
— Эй, черномазая! Иди помой мою собачку! — кричала Мими ханум.
— Что ты ходишь как сонная? — говорила ей другая и колола её булавкой.
На теле Зейнеб выступала кровь, но девушка молчала.
— Она ходит в рваном платье, на ногах у неё струпья. Никакой мужчина не полюбит такую женщину, — говорили между собой жены Тагая.
— Она немного сумасшедшая, — сказала о ней Курляуш.
Нельзя было узнать жизнерадостную и порывистую Зейнеб в этой женщине с мертвенным взглядом.
— Ты завороженная, — говорила ей Курляуш. — Они изведут тебя, горемычная!
Но Зейнеб молчала. Ей все было безразлично. Еще зимой она начала кашлять, теперь же, весной, она часто не могла заснуть по ночам от приступов удушья.
— Перестань, ты мешаешь нам спать! — кричали жены. — Иди во двор!
Ночи стояли морозные, но Зейнеб уходила во двор. Однажды, когда она, прислонившись плечом к дереву, кашляла особенно сильно, к ней подошел ночной сторож.
— Я знаю, — сказал он, — ты умрешь. Однажды мой сын привел с высоких гор яка. Як начал кашлять и подох. Мы его разрезали. У него было легких больше, чем надо для долин, и лишние легкие сгнили. Вот и у тебя лишние легкие гниют. Смотри, ты выплюнула кровь. — И старик ткнул палкой в пятно, темневшее при свете луны.
— Я не могу спать! — жаловалась Мими ханум. — Пусть черномазая спит в сарае и делает грязную работу. Она так ослабела, что роняет из рук чашки и тарелки.
