– Так, ничего, – ответил Джура. – Я убил тридцать семь штук, а остальные – по одному, по два.
Ахмед пошел к Козубаю. Уже открывая дверь в кибитку, он услышал сердитые голоса.
– Мы пошли охотиться, – говорил один из охотников, – а Джура, вместо того чтобы охотиться с нами, все время охотился один. – Он не может охотиться с другими… – сказал второй. – Если бы мы их окружили, мы бы настреляли штук сорок, – перебил третий.
– Он – как его собака: Тэке грыз наших собак и гнал архаров в другую сторону, на Джуру.
– Мы не будем охотиться с ним!
– Идите отдыхайте, – сказал Козубай. А когда все вышли, спросил Ахмеда: – Как думаешь, что делать с Джурой? Все один и один. Беда!
Джура нагрузил на верблюда трех архаров и отвез в кишлак к Уразалиеву.
– Не сердись, – сказал Джура, – устроим той. Я спою вам песенку, как я стрелял архаров.
Мясо кипело в огромном котле, а вокруг веселилась молодежь. Джура, окруженный вниманием и почетом, чувствовал себя прекрасно.
Неожиданно его вызвали во двор.
– Кто там? – спросил Джура.
– Это я, Слу, внучка Садыка. Дед очень болен. Он хотел ехать в крепость, но, узнав, что ты здесь, просит тебя сейчас же прийти к нему.
Джура поспешил вслед за девушкой. В просторной юрте возле огня лежал Садык. Он хрипло дышал и кашлял. Подозвав Джуру пальцем, Садык посадил его рядом с собой.
– Я очень болен, – прохрипел старик, – еле в седло сел. Дело важное и секретное. К Козубаю собрался. Узнал, что ты тут. Никому бы не доверил, а ты, знаю, верный человек у Козубая. – Правильно, – сказал Джура.
– Предупреди Козубая, что послезавтра группа басмачей вместе с самим Юсуфом попытается перебежать в Кашгарию. Мне один очень верный человек сказал. Непременно теперь передай. – Так ведь Юсуф удрал в Кашгарию! Ты сам при мне Максимову говорил.
– Удрал, а потом вернулся с бандой в пятьдесят человек. Пограничники его пропустили через границу и окружили. Но он прорвался. Сейчас у него осталось человек двадцать. Переходить они будут там, где «Могила святого» в Маркан-Су…
– Знаю это место.
– Эх, Джура! Если бы ты привез голову Юсуфа, ничего не пожалел бы для тебя! Моего лучшего коня дам.
– Старик, – сказал Джура, – голова Юсуфа будет у тебя, давай сейчас меняться!
– Зачем мне твоя серая лошадь? Тихоход! Садись на моего белого коня и быстро скачи в крепость. А привезешь голову Юсуфа, этот бегунец останется у тебя! Сделаешь – тогда возьми себе в жены мою внучку.
У Джуры заблестели глаза.
– Хорошо, – ответил он. – Я сказал уже, что привезу тебе голову Юсуфа. А внучки твоей не надо.
Аксакал позвал внучку, ожидавшую окончания разговора в другой юрте, и приказал ей подавать мясо.
Джура ел поспешно и даже не заметил, что внучка аксакала надела лучший свой наряд из черного бархата и синего шелка, а на грудь повесила золотые и серебряные монеты.
Джура быстро вышел из юрты. Слу держала в поводу белого коня. Джура погладил его по шее и осмотрел седло. Только у Козубая да у Максимова были лошади, не уступающие Белому в резвости. Это было известно всем, и Джура был вне себя от радости. Он вскочил на коня и помчался к крепости.
Он, Джура, сгоряча обещал старику голову Юсуфа, но как её получить? Козубай, конечно, не пустит его в операцию. А что, если ничего никому не говорить? Неужели он сам не справится? Или все-таки сказать?
Подъехав к крепости, Джура отвел своего нового коня в конюшню и поспешил к Козубаю. На дворе крепости горел яркий костер. Вокруг костра собрались все члены отряда. Тут же стояли два человека со связанными руками.
Щелкнув в воздухе нагайкой, Джура тоже подошел к костру. – Развяжите руки! Мы дехкане! Мы искали своих овец, заблудившихся после черного бурана, – говорил пожилой узбек женским визгливым голосом, никак не соответствовавшим его большому росту и толщине.
Муса разрезал веревки на руках арестованных. – Ахмеда убили, – сказал он Джуре.
Джура побледнел от гнева.
– Иди, – сказал он басмачу, снимая винтовку. Толстяк заохал. Второй басмач, рослый рябой человек, не скрывал своей вражды и не считал нужным притворяться дехканином, потерявшим овец. Потирая онемевшие кисти рук, так что слышен был хруст костей, он исподлобья, ненавидящими глазами смотрел на окружающих его людей.
– Подожди, Джура, – сказал Муса, – не горячись… Все повернулись в его сторону.
– Садись! – крикнул Муса толстяку и, не ожидая, пока оторопевший от неожиданности басмач исполнит его приказание, сдернул сапог с его правой ноги.
Из снятого сапога Муса извлек небольшую, сложенную во много раз бумагу.
– Правильно мне сказали. Вот! – сказал он, потрясая письмом в воздухе.
В то же мгновение рябой басмач бросился к нему, вырвал бумагу и, засунув в рот, принялся с ожесточением жевать её. Все опешили. Муса подскочил к басмачу и, разжав ему зубы, вынул скомканное письмо.
Басмач рванулся, но не тут-то было: Джура крепко держал его сзади.
– Шакалья глотка! – говорил он злобно. – Ты убил моего лучшего друга, и ты умрешь от моей руки! Я не буду связывать тебя. Где бы ты ни был, я найду тебя!
