– Сам ищу способ сообщить о себе. Было бы золото – подкупили бы стражу, – сказал Саид. – Надо что-то придумать, а то подохнем. – Саид, ты много рассказывал мне, но ни разу не сказал, кто ты, чем занимался, – однажды спросил Джура.
– Не было такого дела, каким бы я не занимался, не было такого места в Синьцзяне, где бы я не был. Я промывал золото из голубоватой глины и камней в Соургаке и Чижгане, возле Керии. Был нищим, просил милостыню. Работал искателем кладов, был контрабандистом, а теперь меня заподозрили в намерении помешать тайным перевозкам оружия из Индии. А я взял только один револьвер– маузер в коробке, один-единственный. – Саид шумно вдохнул воздух сквозь стиснутые зубы, и от волнения глаза его скосились, будто увидели на кончике собственного носа нечто поразительное. – Другие целиком захватывают караваны с оружием, которое везут из Индии для басмачей, а я… – Саид поднял один палец. – И я заплатил караванщику, чтобы он в это время меня не видел. Я взял маузер, чтобы заставить богатых купцов поделиться своими богатствами со мной. В городе я прятался у нищих, и проклятая ищейка Кипчакбая – старшина нищих Чер – выдал меня. Кипчакбай бил меня. «Это ты, говорит, грабил караваны с оружием, а если и не ты, то знаешь кто. Назови, кто тебя подговорил, у кого в руках оружие, и ты станешь мне другом…» А я не знаю… но догадываюсь.
– Кого же ты подозреваешь? – спросил Чжао, сидевший на корточках у стены.
– Красных китайцев! Ты, Чжао, знаешь таких?
– Слышал о них и знаю, что плохо бывает тому, кто становится на их пути.
– Я не сказал о своих подозрениях Кипчакбаю. – Саид шумно втянул воздух. – Кипчакбай даже Кучака подозревает. Я уже об этом вам рассказывал. Кипчакбай хочет мне устроить очную ставку с Кучаком. А испугавшийся трус и себя и других может оговорить. Боюсь я этой встречи. Я никому не верю. И ты, Джура, никому не верь, а особенно исмаилитам. Это они врут, будто фирман Ага-хана не у них. А потом, разве бывает только один фирман? Их бывает несколько одинаковых. Один пропадет – не беда. Почему же так много крику из-за одного пропавшего фирмана?
– Много лишнего болтаешь, – тихо произнес Чжао и добавил ещё тише: – У решетки над нашей головой сотня ушей.
По ночам узники мерзли и, чтобы согреться, прижимались друг к другу. Спать мог только тот, кто лежал посередине. Крайние дрожали в полузабытьи или молча предавались грустным размышлениям. Время от времени они менялись местами и все же за ночь не могли выспаться. Утром узникам спускали воду и аталу. – Воры! – кричал Саид сторожам. – Вы выпили половину! – Надо же чем-нибудь кормить наших собак! – отвечал сторож. – Ведь вам все равно умирать. В соседней яме двое таких, как ты, подохли. И чего ты ждешь?
Саид призывал проклятия на голову сторожей, всех их потомков и прародителей.
В темную, смрадную яму редко заглядывало солнце. Только в полдень узкий, как лезвие, луч проникал сквозь решетку. По утрам Чжао видел в глазах Джуры тоску, которая бывает в глазах загнанного до смерти коня.
Чжао, пожилой человек небольшого роста, худощавый, с кожей цвета слоновой кости и черными быстрыми глазами, внимательно слушал его и понимал, как тяжко мучается в яме этот свободолюбивый, сильный охотник.
– Что он бормочет? – спросил Джура у Саида, не поняв китайского языка.
– Так, пустое, – сказал Саид, понимавший по-китайски, – говорит об одном контрабандисте, торговце опиумом, который спрятал лодку в затон и смотрит, что делает полиция.
– Нет, – сказал Чжао, – это стихи. Понимаешь? – Ну, это ты врешь! – уверенно сказал Саид. – Только один раз в жизни меня ловко обманули. И знаешь, кто обманул? Кучак! Саид сплюнул с досады. Мысль, что он, Саид, упустил такого жирного гуся, приводила его в бешенство.
«Знал бы, что у него золото, золотую жизнь и ему и себе создал бы! Целые дни лежали бы мы на кошмах, красавицы подавали бы нам кумыс, плов, манту, и мы бы так наедались, что икали бы даже во сне. Вай, вай, я сижу в яме, я, Саид!» И он горестно ударял себя в грудь кулаком.
