– Да нет, ты не так понял меня, – продолжал Саид. – Я говорю о том, что ты один пропадешь и поэтому должен помогать мне во всех делах, держаться за меня. Я о твоем счастье, Кучак, думаю. – Спасибо, ты добрый человек, – говорил Кучак и хватался рукой за золото на животе. – А чем ты сам занимаешься? Саид чмокнул:
– Не было такого дела, каким бы я не занимался, не было такого места и в Синьцзяне, где бы я не был, – сказал он. – Я промывал золото из голубоватой глины и камней в Соургаке и Чижгане, возле Керии. Был нищим, просил милостыню, потом поссорился со старшиной нищих – не поделили краденого, и я удрал. Работал ещё по переброске трупов.
– Как, как? – испуганно спросил Кучак.
– Эх, Кучак, ничего-то ты не знаешь, плохо тебе будет одному! Не знаешь того, что судья отвечает за каждого убитого в его округе. Если человек был убит далеко от места, где живет судья, его меньше штрафуют. Поэтому судья всегда хочет подбросить труп убитого в чужой округ и тому, кто это сделает, хорошо платит. Это хороший заработок, только случается не часто. Понял? – Понял, – сказал Кучак. – Только ведь это страшно – ночью трупы возить.
– Работал я ещё искателем кладов. Ох, много добра в заброшенных городах в Такла-Макане!
– Да ведь ты сам говорил, что там пустыня.
– Ну да, – согласился Саид, – а в пустыне стоят целые города, засыпанные песком. Вот там и роешь. В Кашгарии много мест, где можно искать клады. А надоест копать, можно контрабанду возить или баев проводить через границу.
– Нет, – жалобно сказал Кучак, – лучше охотиться или скот разводить.
Саид расхохотался.
– Эх, ты! – сказал он. – Да знаешь ли ты, как трудно жить дехканам, сколько с них берут податей? Ведь дехканам достается только солома от пшеницы, да и то не вся. Хердж – десятую урожая – надо отдать? Надо! Зякет муллам надо заплатить? Надо! Танап – сбор с хлопка и садов – тоже дай, а не дашь – возьмут. А сколько еще: саманпуль – сбор за солому, кяфее – в пользу сборщика, тарикора – налог со всего имущества. А сбор на содержание начальства и войск, а бесплатная работа по устройству арыков, а бесплатная обработка земли! Еще надо платить судьям, толкователям законов, потом сотнику, писарям, старостам – всем надо платить. Теперь тебе понятно, почему я говорю, что у дехкан остается от пшеницы солома, да и то не вся? А ты ещё хочешь стать дехканином! – Да, – сказал Кучак, – лучше быть охотником. Так, разговаривая, проехали они лес и спустились в долину, на пыльную дорогу. Солнце сильно припекало.
– Ох, – стонал Кучак, – я лучше пойду пешком: у меня болят раны!
Он слез, и они двинулись дальше: Саид ехал на лошади, а Кучак шел рядом, держась за стремя.
– Куда же мы идем? – спросил Кучак.
– Мы спрячемся от оспы в кишлаке у прокаженных. Туда боятся все ходить, а я не боюсь: проказа бывает от ийе[26], а от ийе знахарь может заговорить, – ответил Саид.
После захода солнца они увидели на самой горе, у входа в ущелье, юрты. Оттуда доносилось мычание коров и ржание лошадей. – На тебе двадцать тенег, – сказал Саид, – подымись к кибиткам и купи мяса. Я бы сам пошел, но я в ссоре с этим киргизским родом теит[27].
– Как это – купи? – спросил Кучак.
– Обменяй серебро на мясо.
– А! – сказал Кучак и пошел к юртам.
Одноухая побежала впереди.
– Да сначала послушай у юрты, о чем там говорят, а потом уж заходи! – крикнул Саид.
Кишлачные собаки выбежали с лаем навстречу Одноухой. Кучак воспользовался этим: подкравшись к кибитке, он приложил ухо к кошме и вдруг услышал: «Пожилой такой, волосатый киргиз с длинными руками», – говорил кто-то в кибитке низким, густым голосом. Кучак решил, что в юрте говорили о нем.
Он затрясся от ужаса и бросился бежать, забыв обо всем. Он бежал так, как никогда ещё не бегал. Запыхавшись, он падал на землю, чтобы отдохнуть, снова вставал и снова бежал. Собаки возле юрт залаяли, почуяв незнакомца, и обитатели вышли наружу. Но Кучак был уже далеко. Они его не заметили. Однако Саида увидели и узнали. Сев на лошадей, они поскакали к нему. Два года назад в этом кишлаке Саид у одного киргиза убил и ограбил сына.
Саид еле удрал от погони.
Между тем Кучак прятался среди высоких кустов жесткой травы. Одноухая легла с ним рядом.
Стало рассветать.
Отдохнув, он поднялся и осмотрел окрестности. В этом месте горы расступались, и между ними лежала большая равнина. В середине её было болото, а по краям росли высокие кусты травы. Там же, где травы не было, блестели лужи, и возле луж виднелась красная, в трещинах глина.
В этой безрадостной долине Кучак чувствовал себя сиротливо. Не видно было ни одной птицы. Здесь даже ветра не было. Кучаку захотелось пить, и он подошел к самой крайней луже с мутной водой.
