Эго север Италии, незнакомый ему край. Если он еще может объясниться с крестьянами, мимо которых течет поток беглецов, на своем несовершенном итальянском, то местный диалект ему непонятен. Как и весь этот новый мир, эта война и таящиеся за ней политические планы, о которых он не хочет думать, — все это ему чуждо.
Он все-таки пытается справиться с ситуацией, несмотря на отчаяние, постепенно овладевающее его волонтерами и населением.
Что делать? Говорить. Действовать.
Гарибальди встречает Мадзини, чьи самые пессимистические предчувствия начинают сбываться. Папа и король бросили дело Италии па произвол судьбы. Бледный, с опереточным ружьем и знаменем в руках, Мадзини вступает в ряды волонтеров. Вскоре он скажет: «Война короля закончилась. Начинается народная война».
Гарибальди хотел бы начать эту народную войну. Она соответствует его опыту, его темпераменту, заставляющему изменять маршруты и планы в зависимости от развития событий.
Итак, он вдет по направлению к Комо, чтобы избежать атмосферы разгрома и паники, царящей в Миланской области, уйти от возможного столкновения с войсками Радецкого.
Письма, прокламации. Он повторяет, что «война против Австрии будет длиться до тех пор, пека существуют итальянцы, способные держать в руках оружие». Молодежи он говорит: «Родина нуждается в вас».
В этой местности, так резко отличающейся от американских краев, он пытается применить тактику, которая там ему хорошо удавалась: тактику войны небольшими отрядами, «партизанскую войну», так как ничего другого сделать нельзя.
Эта «герилья» предполагает решимость бойцов и поддержку — хотя бы пассивную — населения. Но ряды его немногочисленного войска редеют по мере того, как растет напор вражеских сил.
Вокруг Гарибальди объединилось вначале три тысячи человек, затем их осталось восемьсот, сто.
Они ведут бои в районе озера Комо, захватывают суда, деревни, затем убегают, неожиданно застигнутые австрийцами во время короткого отдыха.
В небольших деревнях — Лунно, Морадзоне — ведут перестрелку, затем скрываются. «Мы не хотим ценой собственной жизни оставить нашу священную землю на издевательство и поругание», — повторяет Гарибальди. Но швейцарская граница недалеко. Сам Мадзини, с карабином и знаменем, на котором написано «Бог и Народ», — уже в Швейцарии. «За ним последовали многие из верных или считавшихся верными ему людей», — с горечью скажет Гарибальди.
Он сам еще упорно держится се своим отрядом, «больше похожим на караван бедуинов, чем на бойцов, готовых сражаться». Он не хочет расстаться со своей мечтой: пусть каждый итальянец вооружается, становится «герильеро», и пусть, за неимением организованной армии, по всей стране начинается «партизанская война».
Себя он объявил «дуче»: вдохновителем, руководителем, вождем. Его люди живут за счет местных жителей, расплачиваясь клочками бумаги с настороженными крестьянами, которые знают, что партизан австрийская армия беспощадно расстреливает.
Но есть вещи, более серьезные, чем страх. Гарибальди обнаружил, что народ, к которому он обращается с призывами, не только уклоняется, но ставит в известность врага. «Я впервые столкнулся с тем, как мало значит для людей из деревни дело национального освобождения».
Однажды вечером, после того как ему удалось прорвать вражеское кольцо в Морраццоно, пробираясь почти непроходимыми тропами, он увидел, как большинство его людей разбежалось под покровом темноты. 29 августа 1848 года с тридцатью верными ему людьми он перешел швейцарскую границу. «Партизанская война» была короткой.
Итак, Гарибальди укрылся в Агно — и слег.
В маленькой деревушке его подстерегла лихорадка. Болезнь — следствие глубокого разочарования. Теперь он мог в одиночестве подумать об этих последних неделях, начиная с приезда в Ниццу и до нового изгнания, на которое его обрек провал войны в Ломбардии.
Понял ли он, что крестьяне не очень расположены вести войну, которую развязали, не спросив их мнения?
Вначале крестьяне помогали миланцам, надеясь, что ветер национальных перемен принесет с собой социальные реформы.
Ничего подобного не случилось. Вместо этого пришла война, а за нее прежде всего расплачиваются земля и люди, которые на ней трудятся.
Эти несколько оборванных людей, идущих за своим генералом в красной рубашке, вряд ли могли успокоить крестьян. Скорее наоборот, посеять тревогу — за свой птичник, запасы солонины и вина. И эго — Рисорджименто? Это дело горожан, людей образованных, обеспеченных; а крестьянам лучше быть на стороне того, у кого сила. Безупречная логика слабых, умеющих лучше других видеть реальное соотношение сил.
И вообще, что значит быть итальянцем?
Здесь у каждого своя малая родина, Болонья пли Парма, Комо или Венеция. Патриотизм каждого города и окружающих его деревень — результат многовековой итальянской политики. Пьемонтцев не любят в Ломбардии, венецианец с опаской относится к людям, живущим на твердой земле.
А Гарибальди — ниоткуда. И своим влиянием он обязан, кроме всего, своему положению «маргинала».
