По Карло Пизакане мыслит не менее трезво, чем Гарибальди. Убежденный в том, что революционный потенциал — на юге Италии, он высадился в Сапри, южнее Чиленто, 28 июня 1857 года, надеясь поднять на борьбу крестьян, работающих в латифундиях, как вьючные животные, безжалостно эксплуатируемых и жаждущих получить землю: жакерия охватит пожаром весь юг Италии, а за ней наконец поднимется север. Пизакане отдавал себе отчет в том, насколько рискованно его предприятие, как малы шансы на успех, но решил попробовать. Когда он убедился в провале, то предпочел покончить собой, чтобы не попасть в руки неаполитанской полиции.
Гарибальди, при всей его смелости и любви к риску, по сравнению с такими людьми, как Мадзини или Пизакане, оказывается самым умеренным, самым трезвым. Лучше понимая политическую ситуацию, не склонный ни к трусости, ни к расчету, не умеющий беречь себя и свои силы, в пору революционного спада он занялся созданием своей личной жизни.
В отличие от Мадзини, твердившего: «Я никогда на буду счастлив на земле», Гарибальди умеет наслаждаться теми радостями, которые дарит ему жизнь. Попутный ветер на Тихом океане, друзья и женщины, разрезанный надвое свежий помидор и кусок сыра… Мудрый человек? Человек, который с детства, в силу своего происхождения, человеческих связей, профессии, сумел сохранить любовь к чувственной стороне мира.
На борту «Коммонвейлса», которым он командует, Гарибальди прибыл в Лондон. Затем он отправится в Ньюкасл, чтобы загрузить судно углем, который должен доставить в Геную: Гарибальди узнал, что правительство Турина не возражает против его присутствия в королевстве при условии, что он будет держаться подальше от Мадзини и его агитаторов.
Последнее несложно.
В Лондоне Гарибальди встретил Мадзини во время ужина у консула Соединенных Штатов Сондерса в присутствии посла Бьюкенена, будущего президента Соединенных Штатов. Избранное общество: все, кто только был из знаменитых политических эмигрантов в Лондоне, единственной столице мира, служившей им убежищем, собрались за столом. Коссуц, Герцен, Ледрю-Роллен сидели рядом с Мадзини и Гарибальди. «Мадзини знает только интеллигенцию Италии», — поведал Гарибальди Герцену, добавив, что он сам «лучше понимает народ, так как жил в его среде», чего никогда не приходилось делать Мадзини. Партия действия, недавно созданная Мадзини, с его точки зрения, обречена на провал.
Гарибальди убежден, что будущее Италии — в объединении вокруг Пьемонта, тем более, что уже в течение нескольких лет Турин проводит честолюбивую национальную политику. Она не имеет ничего общего с колебаниями и робостью политики Карла Альберта. И прежде всего потому, что наследовавший королю его сын, Виктор Эммануил II, — человек энергичный, даже грубоватый, резко отличается от государя, потерпевшего поражение в 1849 году.
Этот двадцатидевятилетний человек — некрасивый, маленький, плотный, хочет быть воином и победителем. Он хотел бы воевать. Он охотится. Он славится своими любовными похождениями. Ему нравятся женщины, лишенные жеманства, он предпочитает дамам высшего света служанок или крестьянок. Этот «рэ галантуомо»[17], часто изъясняющийся на грубоватом пьемонтском наречии, окружен легендами, он удивляет, забавляет и вызывает симпатию.
Однако же он не колеблясь подавил в апреле 1849 года, вскоре после отречения Карла Альберта, его отца, демократическое восстание в Генуе, а 20 ноября того же года пригрозил избирателям, что приостановит действие конституции, если умеренные депутаты не составят в палате большинство. Ему повиновались. И с той поры статус, наследие революционно-реформаторского движения весны 1848 года, неукоснительно соблюдался.
Турин стал также, в то время, когда повсюду царила реакция, тем островком, куда со всей Италии стекались патриоты. В королевстве Пьемонт-Сардинии можно было жить, думать, писать и публиковать написанное. Венецианцы, ломбардцы, сицилийцы (Ла Фарина, Криспи), тосканцы и даже эмигранты из Далмации превратили Турин в духовную столицу Италии, а королевство — в место, где были живы мысль и действие.
Оно было обязано этим не только государю и, естественно, сложившимся условиям, но также людям, которыми он сумел себя окружить: Массимо д’Азелио, патриот, долгое время бывший сторонником объединения Италии под властью папы, на посту главы правительства стал реформатором, ограничившим, без колебаний, влияние церкви в королевстве. Но особенно граф Камилло Бенсо ди Кавур, сменивший д’Азелио; он стал вдохновителем политики, стремившейся превратить Пьемонт в современное государство по своему внутреннему устройству и заключить надежные европейские союзы, что позволило бы Турину стать тем магнитом, вокруг которого объединится вся раздробленная Италия.
