Государственный ум виден сразу — сумел, подлец, в одно единственное слово вместить столько смыслов и оттенков, что иному дня не хватит их передать обычной речью. Тут и недоумение, и возмущение, и беспокойство дальнейшей судьбой… крик души недавнего любимца императора и баловня фортуны, в мгновение ока низвергнутого в Тартар мощным пинком, минуя ладью молчаливого Харона. Сам же всё понимает, недоумение наигранное, но, тем не менее, спрашивает. Или удивляется непонятному и непредсказуемому скачку моей политики? Будто она раньше была предсказуемее.
Ответ стандартный:
— Сношение с врагами Отечества.
— Но…
— Заметьте, любезный, я сказал — Отечества, а не престола. Если второе можно как-то понять, хотя не одобрить, то первое приравнено к Иудину греху и прощению не подлежит.
— Мне жаль, Ваше Императорское Величество.
Угу, если бы он знал, как жалко мне. В стране катастрофически не хватает светлых голов. Да что там, просто грамотных людей, а образованнейший и умнейший человек сидит в камере без малейшего шанса когда-нибудь попасть на волю. Кадровый голод, чёрт бы его побрал! Через сколько лет дадут отдачу фабрично-заводские училища? Не поверите, но все умеющие читать и писать арестанты из улова по «Синей тревоге» работают на производстве. Мало того, у Кулибина две лучшие чертёжницы — бывшие проститутки-алкоголички. Как руки перестали трястись… цены нет! И куда катится мир?
— Чего же тебе жаль? Того, что я избежал покушения?
Да, и такой повод к жалости заметен на изрезанном глубокими морщинами лице. Но вслух произносится другое:
— Не увижу Россию сильной и богатой.
— Полагаешь, что под английским башмаком она стала бы такой?
— В союзе с Англией — несомненно.
Упорствование в заблуждениях есть признак не сломленного тюрьмой характера. Младший-то послабее оказался.
— Чем можешь доказать свои утверждения?
Воронцов усмехнулся и позвенел тонкой цепочкой, идущей от ноги к железному кольцу в стене:
— Ничем.
— Но хочешь?
— Мои хотения кого-то интересуют?
— А если так?
— И вы мне предоставите возможность, Ваше Императорское Величество?
— От обратного.
— Простите…
— Ни о каких союзах с Англией и речи быть не может! Но укрепить Россию без оного ты поможешь! А вот ежели не получится, то это и станет доказательством твоей правоты. Лет через пятнадцать-двадцать.
Задумался и просчитывает варианты. Пусть думает и считает, мне-то что. Я при любом раскладе останусь в выигрыше — откажется, значит правильно в каталажке сидит, согласится — ещё один умный человек поработает на благо страны. Предательства не боюсь, оно характером бывшего канцлера не предусмотрено. Даст слово, и будет держать его даже в ущерб себе — эти убеждения вбиты в детстве посильнее любой англомании.
— Согласен.
Вот и ладушки! Это согласие нравится больше возможности сгноить в камере. Оно тоже неплохо, но всегда успеется.
Кому-то, может быть, покажутся странными столь резкие перемены моего настроения и мыслей — от злорадства и желания оставить навечно в каменном мешке, к намерению приставить к государственному делу. Тут просто объясняется. Вам когда-нибудь приходилось стучаться в дверь к соседу с целью разбить тому рожу? И сколько раз всё это заканчивалось совместными посиделками за бутылкой водки? Вспомните, прежде чем упрекать в непостоянстве.
— Александр Христофорович.
— Да, государь?
— Бывшего заключённого номер двенадцать дробь пятьдесят два перевести в более приличное помещение, переодеть, свободу передвижений ограничить, фамилию сменить.
— А имя?
— Имя, пожалуй, тоже.
— Будет исполнено, государь! — кивнул Бенкендорф. И уже бывшему арестанту. — Как желаете именоваться, сударь?
Тот ответил не задумываясь:
— Иваном Ивановичем Петропавловским.
— Петропавловским-Камчатским? — это мне вздумалось пошутить.
— Э-э-э…
Кажется, шутку не смогли оценить по достоинству.
Осмотр крепости затянулся до поздней ночи. Во-первых, нужно закончить начатую инспекцию, а во-вторых, мной двигало обычное любопытство — почти за два года пребывания в должности императора, только сегодня удосужился сюда добраться. Раньше всё как-то не получалось. Ну а сейчас посмотрел, да… Лично побеседовал с каждым из содержащихся в камерах заключённых и удивился человеческой тупости. Основной жалобой и вопросом звучало сетование, что де англичане со шведами отделались легче, чем свои же русские. Те войной шли, а эти, мол, всего лишь за малую мзду услуги оказывали.
Вот бараны! Как объяснить, что англичане враги природные, и кроме как вредить России ни к чему более не предназначенные? И Родиной не торговали, в отличие от… Предательство — худший из грехов. Два десятка патронов к кулибинской винтовке, проданные армейским капитаном голландскому купцу, тоже кусочек Родины. Обменял бы на водку — мог отделаться разжалованием и парой-тройкой лет исправительных работ. Кто заставлял? А купца при проходе проливов опознали датчане как негоцианта из Ливерпуля Эдварда Грешема и передали на дежуривший рядышком русский корабль — цепочка раскрутилась.
